Она была южнанкой. Там утро мягче, камень не хранит ночь с мстительным усердием, а воздух иногда даже делает вид, что способен прощать. Здесь зима входила без стука и сразу требовала подчинения. Несмотря на два одеяла, мех у ног и живые угли, Айрис всё равно мёрзла, и потому спала, вцепившись в него, как в последнее разумное решение этого мира. Айман наклонился и коснулся губами её кожи, едва, без требования ответа. Отметка. Нежность, спрятанная в праве касаться, забота, переодетая властью, что уже сама почти верила в собственную чистоту.
Во сне она чуть шевельнулась. Это бессознательное принятие было опасной роскошью, от которой даже у него внутри что-то становилось тише, будто тревога на время снимала сапоги у двери. Айман медленно освободил руку, поднялся, подкинул дрова. Пламя взялось ровно, рыже, без дыма и истерик, редкий пример достойного поведения в этом доме и, возможно, в государстве. Он подтянул одеяло выше, поправил мех у её ног, край покрывала на плечах. Всё так, чтобы она спала дольше. Всё так, будто слабость можно защитить точностью, а хрупкость удержать дисциплиной.
Оделся он быстро и бесшумно. Каждое движение возвращало форму: ворот, застёжка, манжеты, лицо. У двери задержался на секунду дольше положенного. Оглянуться значило бы признать то, что ещё удобнее числилось временной непрактичностью, а не центром его утра. Поэтому он просто постоял, медленно выдохнул и вышел.
Ему предстояло быть Канцлером, пока временно, под чужими обломками, но это была только ступень. Скоро структура изменится, а вместе с ней изменятся и правила. Он сможет оставаться дольше. В полную силу. Однажды он уже вошёл в эту комнату и остался. А она приняла это. Иногда власть начинается не с приказа, а с того, что тебя перестают выгонять.
В канцелярии Айман первым делом вернул себе кабинет. Без обсуждений, без жеста, без густой церемониальной вежливости, которой обычно смазывают чужое понижение, чтобы человек не сразу заметил нож в спине. Лорда Талмарина, временного Первого помощника, он переселил в помещение Мардона с холодным уважением к его новому положению, то есть почти как должника к стене.
Талмарин раздражения не вызывал. Невысокий, коренастый, с тяжёлым, военным взглядом, умный, осторожный, изворотливый, но без фанатизма и без мании к самоуничтожению. Из всех людей, которых Мардон мог выдвинуть после смещения Аймана, этот был наименее оскорбительным вариантом. Он умел лавировать, не расползаясь, и держался в старомодном равновесии между лояльностью и осторожным индивидуализмом. Айман менять его не стал. Не из одобрения, из пользы. Талмарин уже считал себя достигшим вершины, а люди, добравшиеся до вершины, часто становятся предсказуемыми: боятся ветра, склона и чужих лестниц.