— Ты хочешь сказать, что я сын Армана? — спросил он наконец. Ирония легла на голос тонким льдом. — Калирон будет в восторге. Не дворняжка, а наследник древнего рода. Какое повышение после стольких лет семейного презрения.
— Вряд ли он сможет этим хвастать, — Мардон кивнул на конверт. — Письмо — оригинал. Выкраден у твоего приёмного отца. Там прямая просьба: назвать тебя Айман. В честь обоих родителей. Без подписи, конечно, но контекст не оставляет больших просторов для поэзии.
Айман молчал долго. Не потому, что не находил слов. Слова как раз стояли рядом, аккуратные, бесполезные. Внутри собиралась новая конструкция, незнакомая и пугающе логичная. Ноктарионская кровь. Не метафора, а факт, спрятанный в бумаге, пережившей людей, которые полагали, будто умеют хоронить правду. Мардон принял молчание за слабость и шагнул ближе. В голосе зазвучало масляное наслаждение:
— Будущий канцлер. Сын Стратега Ноктариона. Кровь врага. Думаешь, наш король обрадуется? Уж кто-кто, а Альверон Восток любит...
Айман прислушался к себе. И вдруг рассмеялся. Сухо, тихо, по-настоящему. Без паники, без боли. Смех вышел не весёлым, а ясным: старая доска лопнула, и под ней открылся тайный ход. Всё стало хуже. Следовательно, интереснее. Мир, эта мерзкая канцелярия богов, иногда оформлял сюрпризы с почти художественной точностью. Мардон дождался, пока смех стихнет, и наклонился ближе.
— Я уйду, дорогой Айман. С титулами, с пенсией. Но теперь ты слушаешься меня. Без моей тишины ты никто. Не канцлер. Не советник. Сын Ноктарионца под личиной порядочного патриота.
— Знаешь, я ожидал всего, — Айман сцепил пальцы. — Что ты раскроешь схемы семьи. Мои. Калирона. Айрис. Что доберёшься до её матери, сбежавшей в Зират с любовницей после убийства мужа. Что вывернешь мои старые письма, моих людей, каждого, кого я продвигал. Даже бордели, признаться, не были бы полной неожиданностью, — он чуть склонил голову. — Но это — жемчужина. Стоит признать. Ты умеешь удивлять.
Мардон замер на миг. Глаза блеснули. Бордели. Он не произнёс слова, но Айман увидел всё: сжавшийся рот, сбитое дыхание, то мгновенное внутреннее отступление, когда человек понимает, что в его сейфе уже кто-то навёл порядок. Айман улыбнулся. Холодно. Почти дружелюбно.
— О. Так ты не знал про бордели? — он встал, обошёл стол и сел на край, ближе, выше, без нужды повышать голос. Положение объясняло больше любой угрозы: — «Звезда», например, принадлежит мне. Как и ещё несколько уютных заведений, где люди обнажают не только тело, но и правду. Работники там — мои. Их язык острее, чем ты думаешь. Даже твой друг Брук. Прекрасный юноша. Не правда ли?