Мардон вздрогнул едва заметно, но достаточно. В нём оборвалось то, что держало спину прямой. Он пришёл с козырем, который берёг, шлифовал, готовил, рассчитывал поставить Аймана к стене. И наткнулся на собственный тайник, распахнутый, пересчитанный и подписанный по ведомости.
— Смотри, как интересно выходит, — продолжил Айман тише. — Я, возможно, сын чиновника Врага. Ноктарионская кровь. Дорога к эшафоту. Меня можно казнить, объявить ошибкой, стереть. Через пару лет будут вспоминать: талантливый ублюдок, жаль, что плохо кончил. Но твой позор… — он сделал паузу, давая словам осесть на коже Мардона, — твой позор не уголовный. Он личный. Тебя не казнят. Но тебя увидят. Все. Каждая, мать его, собака узнает, как канцлеру нравилось быть рабом. Кто и чем тебя бил. Что шептали тебе в ухо, когда на тебя плевали. Какие меры дисциплины ты предпочитал. Какие размеры членов — и не только — побывали в тебе. И чьи. Мои друзья сделают из этого настоящее представление и проедутся по всем уголкам страны. По всем округам. С выставкой: «Великие тайны великого канцлера». Без права на забвение.
Мардон побледнел до мела. Не страх — пустота. Та самая, в которой годы приличия падают вниз и долго не слышно удара. Руки соскользнули с подлокотников, будто потеряли вес. Он хотел выпрямиться. Не смог. Айман расправил ворот и позвал почти лениво:
— Брук. Зайди. Тебя ждут.
Шаги за дверью прозвучали медленно, тяжело, с избыточной уверенностью. Вошёл молодой человек лет двадцати, невысокий, с угрюмой сутулостью, грязновато-серой кожей, сломанным носом и мутными глазами, в которых радость чужого унижения плескалась без всякой попытки стать умнее. Улыбка у него была скотская и победная. Он поклонился Айману с демонстративной преданностью, повернулся к Мардону и смачно плюнул ему под ноги. Мардон вздрогнул, будто удар пришёлся по лицу. В глазах мелькнули унижение, ужас, ненависть, и всё это не получило права стать голосом. Только зубы скрипнули.
— Ты хотел поговорить о позоре, — сказал Айман. — Вот он. Вошёл, — Брук оскалился. Айман, не отрывая взгляда от Мардона, продолжил спокойно, почти с образовательной интонацией: — Брук не очень умён. Зато жесток. Мы тебе такого и искали. Чтобы поджилки дрожали от счастья. Ритм, тембр, плеть, нужная грубость — всё по твоему вкусу. Я не осуждаю. Мазохизм не самое страшное, что бывало в «Звезде». Но есть практическая деталь: Брук умеет считать. Если ты уедешь на пенсию, другого клиента с твоими доходами он не найдёт. Поэтому он выдвинул предложение, — Айман повернулся так, чтобы видеть обоих. — Раз ты едешь в родовое имение на запад, он поедет с тобой. Насовсем. Я готов выделить его тебе как привилегию к старости. Расходы, разумеется, возьмёшь на себя.