— Какой ты у меня заботливый, — пробормотала Айрис, чувствуя, как злость и страх сплетаются.
Дверь была ближе, чем казалось, но Айман был ближе двери. Слишком. Он не шёл, наступал, и дружелюбия в этом движении не наблюдалось. Айрис метнулась к выходу, надеясь сбить его с толку. Успела откинуть задвижку. На этом успехи побега закончились: Айман перехватил её руку, её же пальцами вернул замок на место и навалился, прижав к панели.
— Ты могла просто спросить меня об этом, а не устраивать спектакль, — сказал он тихо, близко, что дыхание коснулось её кожи.
— И ты бы честно ответил? — Айрис дёрнула плечом, пытаясь вывернуться.
— Я бы честно сказал, что это гарантия, что ты никуда от меня не сбежишь.
Его губы скользнули по её шее. Не грубо, но слишком уверенно, не спрашивая, не оставляя пространству никакого шанса притвориться безопасным. Руки легли на талию, удерживая мягко и неумолимо, как ремни на хорошо сколоченном сундуке. Тело Айрис отозвалось раньше, чем гордость успела подать протест, и это было самым мерзким: он знал, куда касаться, где задержаться, как сделать так, чтобы злость не исчезла, а смешалась с жаром, превращаясь в ещё одну форму зависимости. Власть, эта бухгалтерская гадина, умеет считать даже дыхание.
— То есть если у меня нет денег, я не могу от тебя уйти? — зашипела она, повернув голову, чтобы видеть его хотя бы краем глаза. — Тебе не кажется, что это чересчур?
— Кажется. Но идей лучше у меня нет, — Айман усмехнулся у самой линии её шеи. Каждое слово обжигало.
Айрис хотела ответить, но язык прилип к нёбу. Он держал её так, что любое движение превращалось в ещё более тесный контакт. Воздух стал тесным, жарким, почти неприличным. Она упиралась ладонями в дверь, чувствуя холод дерева и его тепло за спиной, и ненавидела оба факта с одинаковой точностью.
— Ты болен, — выдохнула она. Голос дрогнул скорее от злости, чем от страха.
— Болен, — согласился он негромко. — Одержим даже.
Она попыталась фыркнуть, но дыхание сбилось. В горле застрял не сарказм, а глухой, слишком честный вздох. Айман не торопился. Его уверенность была бесстыдной, почти спокойной, и именно потому опасной: он не выглядел человеком, потерявшим контроль. Он выглядел человеком, который признал себе, что контроль тоже можно превратить в форму безумия.
— И вообще, — продолжал он с насмешливой уверенностью, — тебе нет смысла переживать ни за счета, ни за княжество. Когда я на тебе женюсь, всё станет общим.
Айрис внутренне хмыкнула. Это было лучшее лживое оправдание, какое она слышала от него за всё время. Прекрасный образец: наглый, гладкий, почти блестящий. Можно было бы выставить в кабинете как эталон политической мерзости. Но язык не повернулся произнести это вслух.