Мужской голос она узнала сразу: низкий, хрипловатый, с привычкой Аймана говорить вполтона так, чтобы всё равно слышал весь зал. Второй, женский, дышал упрямством и раздражением, в котором не было страха, только полное право быть недовольной.
Айрис.
Живот Марилен сжался холодной, подлой струйкой. Она приоткрыла дверь и выглянула в коридор, затаив дыхание. На лестничной площадке догорал один светильник, в тусклом жёлтом свете дом выглядел не ночным, а пойманным на месте преступления. Айман поднимался из полутемноты в одной рубашке, наскоро заправленной в штаны так, что один край выбивался на бедре. Сапоги, кажется, были надеты на босу ногу. На плече у него лежала Айрис. Завёрнутая в плед из гостиной, с золотистой бахромой, которым прилично укрывать зябнущих дам во время чаепитий, а не транспортировать племянниц по ночному дому в сторону спальни, словно спорный, но уже изъятый предмет роскоши.
Она одной рукой держалась за край ткани, другой локтем упиралась ему в грудь, обозначая границу привычно, почти по-домашнему. Голова её покоилась на ладони, губы шевелились, голос был сонный, недовольный, насмешливый. Не стыд. Не страх. Что-то хуже: своё.
— Я просто не хочу там спать, — зашипела Айрис из пледа. — Там неприятно находиться.
— Ах вот как, — протянул Айман ворчливо и почти певуче. — А если я уйду к себе, то там сразу станет уютно?
Марилен осталась у двери, босая, полураздетая, с дрожью в ключицах и пальцами, намертво вцепившимися в косяк. Щёки горели, ступни оледенели. В коридоре не было сквозняка, но внутри уже распахнули окно. «Что значит — если уйду к себе? Ты должен уйти к себе, Айман», мелькнуло в ней беззвучно и визгливо, что впору было звать лекаря от внутреннего шума.
Она из последних сил вцепилась в надежду, в эту мелкую, жалкую, но необыкновенно живучую дворцовую мышь: может, фраза вырвана из контекста. Может, он нашёл её спящей в гостиной и, как старший родственник, переносит в комнату. Может, всё ещё можно прикрыть происходящее приличием, долгом, заботой, любой благородной тряпкой, которой обычно накрывают пятно на фамильной скатерти.
Айман дошёл до комнаты Айрис, толкнул дверь плечом и вошёл, не оглянувшись. Закрыл за собой тихо, но с точкой в конце предложения. Щелчок задвижки прозвучал негромко. Категорично. Будто маленький чиновник в недрах дома поставил печать: доступ закрыт, достоинство списано, возражения принимаются в следующем столетии.
Марилен вышла в коридор, потому что оставаться в комнате Мариэн стало физически невозможно. Одна её часть, испуганная и всё ещё по-глупому любящая, требовала повернуться, лечь в постель, зажечь свечу, убедить себя, что всё это продолжение сна. Сначала прыщи, теперь Айман с Айрис, психика, видимо, устроила ночную ярмарку ужасов и плохо распределила павильоны. Но другая часть, что долгие годы называлась «жена Аймана», уже подняла голову. Этой хватило одного взгляда, одного пледа, одного щелчка задвижки, чтобы вышвырнуть первую в коридор внутренней канцелярии и закрыть за ней дверь.