Марилен двинулась вперёд босиком, почти бесшумно. Подошла к двери не слушать, разумеется. Только убедиться. Проверить. Подтвердить, что внутри не происходит ничего недопустимого. Что муж, её муж, исполняет долг старшего родственника, а мир просто решил временно выглядеть как оскорбление.
Она приложила ухо к двери медленно, с той осторожностью, с какой касаются раны, ещё не зная, кровоточит ли она. Сначала улавливала только интонации. Голос Айрис звучал чужим: ни робости, ни вежливости, ни показного уважения. Полусмех, дерзость, раздражение, которое позволяют себе только там, где не ждут немедленного наказания. Кажется, она говорила про пауков. Абсурдность темы почти успокоила Марилен: пауки — это не измена, пауки — бытовая мерзость, которую можно вывести, если хватит огня, денег и здравого смысла.
Айман отвечал низко, медленно, без злости, но с напряжением, знакомым ей по редким ситуациям: когда важный для его планов человек начинал проявлять лишнюю самостоятельность. Или когда Мариэн капризничала и рушила его выстроенную логику. Это было опасно, но хотя бы понятно. Привычный Айман. Холодный. Управляющий. Тот, кого можно было не понимать, но всё ещё узнавать.
— Ты воруешь мои деньги! — вдруг резко прозвучало из-за двери. Голос Айрис ударил чисто, натянуто, на пределе. Никакой кокетливой маски, никакой игры, только гнев, живой и высокий именно потому, что настоящий. — И не только мои!..
Ответ Аймана пошёл низко и глухо, как дальняя гроза. Марилен не разобрала слов, только ритм: ровный, уверенный, бескомпромиссный. Она моргнула, сбитая с толку. Как от пауков дошли до денег? Логики не было, зато была битва. А ссора подарила ей крохотную, уродливую, почти постыдную надежду.
Значит, не всё гладко. Значит, между ними есть трещина. Значит, эти часы в библиотеке, эти разговоры, эти взгляды — не сплошная нежность, а война. Пусть сердце всё равно ныло старой болью, похожей на перелом к дождю, но в груди шевельнулось нечто робкое: надежда, плохо одетая и дрожащая от ночного холода.
Вдруг с той стороны что-то глухо стукнуло, и почти сразу задвижка лязгнула снова. Дыхание Марилен застряло в горле. Если дверь распахнётся сейчас, её застанут в самом жалком виде: босая, в сорочке, с ухом у двери. Полноценный протокол унижения с приложением «внешний вид потерпевшей».
Но дверь не открылась. Задвижка щёлкнула снова, мягко и безапелляционно, вставая на место. Закрыто.
Голоса стали отчётливее, будто теперь они стояли совсем у двери. Бас Аймана звучал ниже, мягче, интимнее. Голос Айрис — резче, но уже с тем надрывом, который допускают только там, где не боятся быть услышанными. Марилен прижалась лбом к холодному дереву и снова попробовала ухватиться за объяснение: он сейчас выйдет. Уйдёт. Остановится. Всё ещё можно сложить иначе. Мир ведь не обязан каждый раз вести себя как публичный скандал без цензора.