Сегодня покидать дом не хотелось особенно. Айрис сидела у него на коленях, рассеянно касалась его шеи, и была далеко. Последние недели она присутствовала с разной степенью отсутствия: приносила чай без просьбы, говорила обо всём подряд, спала рядом, разваливаясь на нём с наглой грацией кошки у печи, но тишина под её словами стала ровной. Он понимал: история с её тайными счетами задела глубоко. Для Айрис проиграть насухо значило получить по самолюбию, которое у неё было тонким, острым и, к несчастью окружающих, прекрасно наточенным. Она злилась, кусалась, иногда целовала, будто это последняя ночь перед казнью, потом снова уходила в молчание, где не было ни истерики, ни прямого упрёка. Только выдержанная, аккуратная оборона, самая мерзкая из всех: вежливая.
А он уставал. Переговоры в Эреннэлде должны были запустить цепочку событий, которую Ноктарион готовил годами, а может, и дольше. Дни уходили на Совет, канцелярию, Альверона, морских лордов, подготовку Альдраса, разговоры с Астарой, где каждое слово приходилось взвешивать так, будто оно может взорваться прямо на ладони и потом ещё потребовать письменного объяснения. Столицу он оставлял Мотылю, заранее просчитывая, где тот выкрутится, а где начнёт запутываться в собственных хвостах и выдаст катастрофу за творческий метод. Нужно было, чтобы сеть сохранилась, город не вспыхнул, Мотыль не опозорился второй раз, а страна продолжала спать, пока под её подушку подкладывают новую историю. Ничего особенного. Просто очередная попытка поменять мир и не утонуть в бумагах, крови и чужой самоуверенной тупости.
Но сильнее всех донесений его выматывала Айрис. Не вопросами: она почти не спрашивала. Не скандалами: не устраивала. Именно правильностью. Она будто нарочно старалась не мешать: не лезла в его дела, не царапала язвительностью, не требовала объяснений. И этим страшным, воспитанным спокойствием ломала его куда сильнее, чем Марилен за все годы брака со своими веерами, шторами и бесконечной гражданской войной в отделе обивки.
Айман всё равно считал, что поступил верно. Выходов он ей оставил мало: наследие, деньги, привязанности, Мариэн, дом, он сам, всё было собрано в узел, который нельзя развязать одним движением. Она могла злиться. Даже ненавидеть. Главное, рядом. Человечество, конечно, придумало много уродливых форм любви, но Айман честно внёс заметный вклад в их классификацию. Он коснулся губами её плеча и будто между делом спросил:
— Привезти тебе что-нибудь из Эреннелда?
Пальцы всё так же водили по его шее, а взгляд уходил куда-то мимо, в точку, которой в комнате не существовало. Он чуть сжал её талию, возвращая в настоящее. Она моргнула и сказала первое, что пришло на ум: