— Вернусь быстрее, чем думаешь. И тогда твоя скука растворится в постели за сутки — именно столько я не собираюсь из неё вставать. И тебя выпускать. Гарантирую: ходить ты не сможешь ещё день после. В идеале — я тоже.
Айрис отмахнулась легко, почти играючи, но голос стал странно твёрдым, слишком серьёзным для пустой улыбки:
— Нет уж. Давай-ка ты будешь идти строго по плану.
Она провела пальцами по его руке, словно закрепляла слова простым жестом. И именно этот жест выдал её сильнее, чем фраза: не просьба, не тревога, не каприз. Уверенность. Будто она уже решила, как должно быть, и теперь просила его не ломать не переговоры, а чей-то невидимый маршрут, о существовании которого он пока не подозревал.
Айман задержал на ней взгляд дольше, чем хотел. За привычной ухмылкой пряталось что-то ещё. Но спросить сейчас значило вспугнуть, а он слишком устал и слишком хотел поверить в удобную версию: она нервничает из-за его отъезда, Марилен, дома, ответственности. Всё сразу. Никакой тайной катастрофы. Просто женщина, которая боится остаться без него и, разумеется, выражает это так, будто составляет заговор против здравого смысла.
— Пока меня нет, ты за главную. Следи за домом, — сказал он, запуская руку в её кудри. Тепло волос легло между пальцами мягко, почти наркотически.
— Конечно, — кивнула Айрис.
Слово прозвучало чуть тише, чем следовало. Айман отметил это, как отметку в рапорте, и тут же объяснил себе: устала, перенервничала, мысль остаться с Марилен в одном доме радости не прибавляет. Внутренний отдел самообмана, как всегда, работал без выходных и с завидной производительностью.
— Придут бумаги по жалованию слуг, можешь вместе с Таргоном выдать по накладным. Он знает, где всё лежит.
— Хорошо.
Голос был ровнее, но всё равно натянут. Айман снова отметил. И снова отодвинул. Может, переживает за него. Мысль оказалась почти приятной: значит, будет ждать. Значит, эта странная тишина — не уход, а форма тревоги. Удобная версия. Красивая. Почти новая. Жаль только, что именно такие версии обычно первыми и идут на убой.
Он вглядывался в Айрис дольше обычного. Она играла браслетом на запястье: тонкая золотая змея извивалась под её пальцами, ловя свет. Его подарок. Её привычка трогать браслет в те минуты, когда она не справлялась с собой, стала слишком узнаваемой. Металл скользил под подушечками, холодный, гладкий, почти живой. Символ его болезненной привязанности к ней и её невольного признания, что эта привязанность уже обвила руку. Айман увидел в этом тревогу, упрямство и странную решимость. Предпочёл назвать всё это капризами её натуры. Очень удобно: наклеил ярлык — и внутренний пожар временно выглядит как свеча.