Следующие сутки Таргон почти не спал. Метался по пристани, опрашивал рыбаков, грузчиков, детей из окрестных трущоб. Показывал рисунок браслета-змеи, вдруг где-то мелькнул он, а рядом и Айрис. Рассыпал монеты так, будто золото способно купить не только ответы, но и задним числом аннулировать чужую тупость. Выбегал из ночлежек для самых отчаянных, кусая губы уже не со злости, а потому что телу нужно было хоть что-то рвать.
Никто не видел. Никто не слышал. Никто не помнил.
Он заходил в лавки, трактиры, пристанционные куртизанские притоны, разговаривал с нищими. Сначала ровно, потом на износе. Старуха посоветовала ему лечить нервы. Уличный мальчишка попробовал увести кошель. Мир вёл себя как мир: бесполезно, грязно, с мелким воровством на сдачу. К вечеру, выжженный изнутри так, будто кто-то развёл в нём костёр из сухих жил и старых страхов, Таргон ворвался в контору начальника порта.
— За последние двое суток никто похожий и уж тем более с документами писца квартирмейстера… — тот лениво поиграл пером, скривил рот и добавил:
— Что, невеста с другим сбежала?
Ударило хуже пощёчины. Таргон сглотнул, но ответить не смог. Горло схватило спазмом, лицо обдало жаром. Шутка была тупая, в целом безобидная, из того словесного мусора, которым люди прикрывают пустоты в голове, чтобы туда не задувало. Беланир умел держать себя в руках. И потому особенно мерзко было снова ощутить в себе мальчишку, которого выставили на смех и который готов убить за плохое остроумие.
Он просто вышел.
Лишь на улице, у сырой стены с занозистой штукатуркой и облупившейся побелкой, позволил себе остановиться. Сжал кулаки и прижал к вискам, будто голова уже пошла трещинами, а он пытался удержать череп от административного развала. Жест был глупый. Зато честный. Иногда человека спасает именно это: несколько движений, по виду очень похожих на безумие, но на деле выполняющих санитарную функцию.
Айрис действительно исчезла. И, скорее всего, пропала.
Могла ли сбежать? Да. От кого? От Аймана, от бесконечных интриг, от него самого, от всего сразу. Айрис умела скрываться, умела жить в тесноте, в холоде, в режиме, когда достоинство временно снимают и убирают на полку до лучших времён. Отец каждое лето увозил её мыть золото среди простых работников, чтобы она знала каждый этап работы и понимала цену благополучия не по легендам, а по воде, грязи и ноющей спине. Она умела доигрывать роли до конца, строить внезапные стратегии, менять тактику на ходу, если того требовала выгода.
Но ни разу не исчезала без следа. Она должна была понимать, что так он поднимет весь город. Временем Айрис не разбрасывалась. Его нервами тоже. Оставила бы знак. Хоть крошку. Хоть насмешку. Хоть какую-нибудь издевательскую форму заботы.