— Я буду искать. Пока не найду, — Таргон мотнул головой.
— Будешь искать — привлечёшь соглядатаев Аймана. Думаешь, они все мне подчиняются? Ха. Он слишком подозрителен. И представь: недородственник, который носится по городу с вопросом «а вы случайно не видели девочку, за которую Айман рвёт головы?», очень быстро наведёт его на проблемы в доме. Тогда мне — пиздец. Тебя, может, ещё сестра прикроет, когда найдётся. А меня? — он мрачно усмехнулся. — В общем иди и проспись. А я поищу. Как только что-то узнаю, я сообщу. Понял?
Таргон поднялся.
В словах Мотыля была логика. Холодная, скользкая, вонючая, как рыба на вскрытии. Но сердце упрямо выбрало другое: доверить Айрис этому человеку было всё равно что спрятать ребёнка в яме с волками и надеяться, что они оценят воспитание. Она сама жаловалась на его пристальный взгляд. И слухи среди «друзей» Аймана бродили те же. Если он найдёт её первым, царапин на его лице станет больше. Или на её. И второй вариант нравился Таргону ещё меньше. Что уже само по себе многое говорило о глубине ямы, в которой он стоял.
Разговор с Мотылём ощущался отсрочкой, дешёвой и дурно пахнущей. Чем дольше Таргон оставался в этой комнате, тем яснее понимал: Айрис теряется всё дальше, и каждый лишний час работает не на него. Но в одиночку он уже не справлялся. Всё давно вышло из-под контроля, а контроль вещь капризная: стоит отвернуться, и он уже валяется пьяный в канаве, требует уважения и категорически отказывается возвращаться на службу. В Эреннелде Таргон не раз чувствовал, когда сестра попадала в беду, даже если это были всего лишь очередные «уроки послушания» их матери. Почти никогда не ошибался.
Сейчас то же ощущение давило в висках, стягивало грудь, мешало вдохнуть полной мерой. Айрис исчезла. И чем дольше длилось молчание, тем страшнее оно становилось. Он знал её привычки, знал пределы тела, знал упрямство, которое иногда удерживает человека на ногах дольше, чем положено биологии, но не бесконечно. Сутки без еды. Сутки без сна. Дальше организм начинает составлять акт о прекращении сотрудничества.
С каждой минутой внутри становилось острее. Мысль уже не работала, а скреблась.
Мотыль проследил взглядом, как Таргон вышел. Ноги у того налились свинцом, глаза плохо различали дверной проём, и это зрелище ему, кажется, понравилось. Дверь захлопнулась. Тишина вернулась на своё место, довольная, как падальщик, которого вежливо попросили подождать обеда. Мотыль поднял зеркало, поднёс ближе к лицу и снова уставился на царапину. Потом медленно, почти любовно, расчесал её ногтем до свежей крови. Будто боль служила ему зеркалом получше стекла.