Сырые доски под ногами пружинили и поскрипывали влажно, мерзко, со знакомым звуком, подтаявшего снега и старого дерева, давно разочаровавшегося в человечестве. Снаружи весна уже обгрызала зиму по краям, подтачивала лёд, капала с карнизов и делала вид, будто мир ещё подлежит ремонту. Здесь, внизу, воздух держался другой веры: холодный, подвальный, с привкусом плесени, мокрой тряпки и чего-то такого, что лучше не опознавать. Пахло, словно зима только вступала в права и собиралась править вечно.
Айрис что-то глухо выкрикнула сквозь кляп и дёрнулась всем телом. Организм ещё не подписал капитуляцию и пытался сделать хоть что-нибудь, хоть скатиться с его плеча и дальше уже ползти как придётся: на локтях, на боку, хоть гусеницей, лишь бы подальше. Мотыль раздражённо дёрнул её обратно, поправляя ношу, как криво уложенный мешок, и для порядка хлопнул по бёдрам:
— Ну-ну, чего ты опять? — протянул он лениво, с издёвкой. Голос был почти ласковый, и именно поэтому его хотелось содрать с воздуха ногтями. — Мало по голове твоей дурной прилетело, да? Обеспечим.
Айрис замотала головой. Если бы не тряпка во рту, он бы услышал всё, что ему полагалось услышать о себе, своём происхождении, привычках и предполагаемом способе смерти. К сожалению, мир не всегда сотрудничает с прекрасными речами.
Он занёс её в тёмное помещение и наощупь швырнул на груду тряпья, напитанного сыростью, плесенью и запахом его лучших друзей, крыс. В углу мерно, глухо капало. Может, талая вода просачивалась сквозь стену, может, сам подвал тихо перегнивал, отмечая время. Вонь ударила в лицо, густая, липкая, с примесью прелой ткани и человеческого быта в стадии, где он уже честнее людей. Айрис подурнело мгновенно. Земля здесь словно гнила. Впрочем, для территории Мотыля это выглядело почти стилистическим единством.
— Ох, малыня моя, тяжёлая ты, конечно, — он запыхтел, вытирая пот с шеи: — Ну ничего, тут схуднешь… без пирожных своих. Посидишь. Привыкнешь. Всё ж не у дяди в гостях.
Он отошёл шагов на десять, чиркнул огнивом. Жёлтое пламя дрогнуло, загорелись две отсыревшие свечи. Свет не столько осветил, сколько разложил помещение по пунктам обвинения: низкий потолок, влажные стены, грязный пол, лужицы полутеней, тюфяк из тряпья, чёрный провал двери. Потолок был едва выше его роста. Воздух стоял плотный, почти осязаемый, будто им можно было подавиться отдельно от остального ужаса. Айрис успела оглядеться, пока не закружилась голова: ни окон, ни щелей. Только дверь, и ту он закрыл почти бережно, как человек, запирающий шкатулку с собственным удовольствием.