— Ты подходила под все три — до недавнего времени. А теперь… — он скосил на неё глаза, лениво блестящие, как жир на плохом бульоне. — А теперь у него и Эреннэлд есть. Тебя можно вычеркнуть, — он подался вперёд, склонил голову набок. Голос стал медовым, но внутри завелись черви. — Хотел, конечно, ещё чего с тебя поиметь. Ты ж ну просто куколка. Даже без кудрей — изящная, тонкая… ручки, ножки… — он вздохнул с преувеличенным удовольствием: — Но это чисто дополнение.
На секунду Мотыль замолчал. Пальцы его скользнули по подлокотнику, словно в них зудела нерасходованная подлость. Потом снова заговорил вкрадчиво, липко:
— Так что прими как есть, куколка. У тебя был один хищник, теперь будет другой. Только я честнее. Без иллюзий. Без рюшечек. И без дядиной философии, — потом добавил чуть тише, с фальшивой жалостью: — Хочешь знать, пока в Эреннелде был — уже кого-то успел и трахнуть. Ну, видимо, чтоб скрасить одиночество… Понимаешь, да?
Айрис фыркнула и метнула в него взгляд, полный презрения и вызова. Лицо у неё сейчас говорило яснее любой речи: рыдать не буду, подавись. Мотыль усмехнулся почти с одобрением, как ремесленник, оценивший качество хорошего материала:
— Храбришься, да? Молодец. Уважаю.
Он медленно подошёл к куче тряпья и опустился на край рядом с ней, настолько близко, чтобы телу стало ясно всё. Айрис дёрнулась, пытаясь боднуть его плечом, изогнуться, зацепить, ударить хоть чем-нибудь. Вышло жалкое, яростное движение. Верёвки держали, тело слушалось плохо, голова гудела после удара. Но под пальцами, незаметно для него, уже начала ползти узловатая петля. Айрис медленно, по волоску, по капле, освобождала одну руку.
— Ну смысл? — Мотыль нагнулся ближе, говорил почти с лаской, как взрослый с ребёнком, которого собирается научить особенно грязной версии послушания. — Ну да, братец тебя может и поищет. Но сколько? Месяц? Два? А нас с тобой… ждёт долгое, совместное времяпрепровождение. Очень увлекательное, если ты сразу поймёшь правила, — его ладонь коснулась верёвок у неё на талии, медленно пошла вверх, по животу, к груди, к шее. — Особенно если ты сразу умная будешь. Не станешь брыкаться. Ты ведь не станешь?..
Айрис зашипела сквозь кляп. Он наклонился ещё ближе, возясь с тряпкой. Пальцы его были липкими, тёплыми, пахли прогорклым жиром, потом и чем-то прогнившим. Уже от одного запаха поднималась тошнота.
— Укусишь — пеняй на себя, — проворчал он, вытаскивая кляп. Едва ткань соскользнула, он тут же потянулся к ней губами. Айрис успела лишь прошипеть:
— Совсем уже?..
Но Мотыль рванулся ближе резко, без перехода, пытаясь силой впихнуть в неё поцелуй как ещё одну форму унижения. Пальцы сжали подбородок грубо, до боли, вдавились в челюсть. Он навалился сверху, прижал живот коленом, лишая пространства для рывка. Кожа почувствовала липкое тепло чужого тела, дыхание, густое от лука и вина. Он рвано дышал и в следующий миг протолкнул язык ей в рот. Грубо. Без паузы. Не поцеловать, а сломать, испачкать, оставить внутри себя как грязный отпечаток.