И, насвистывая, закрыл дверь.
***
Время после его ухода распалось сразу, без красивых метафор и уважения к хронологии. То ли часы, то ли дни, то ли один длинный комок из боли, жажды и темноты. Айрис уже не понимала. Она проваливалась в короткий, тревожный сон, где обрывки образов не складывались ни во что человеческое, потом всплывала и лежала в полной тишине, пытаясь определить хотя бы простейшее: глаза открыты или нет. Тьма была такой плотной, что вопрос терял достоинство. Даже запахи звучали глухо.
Иногда сквозь забытьё слышалось капанье, будто талая вода где-то снаружи вела свою упрямую, бессмысленную работу. Весна царапалась в камень, но прорваться не могла. Айрис тонула вместе с ней. Сутки или двое, в такой темноте эти понятия выглядели литературной роскошью.
Один раз, нащупав в себе остатки сил, она с трудом ослабила верёвки ещё немного и получила возможность шевелиться не только для того, чтобы дышать. Холод от стен проходил сквозь кожу до костей, но тело всё равно будто горело. От удара, от злости, от страха, от желания не дать ему ни одной лёгкой минуты. Мысль о том, что Мотыль вернётся, крутилась в голове как сломанная шестерёнка. С визгом. Без остановки.
Хуже была другая мысль, липкая и потому особенно омерзительная: а если он прав. Если Айман действительно не ищет. Если решил, что она просто сбежала, и пусть. А вот Таргон… Таргон, наверное, уже понял. Сначала ударится в панику, потом начнёт бегать по кругу, хвататься за слухи, дёргать стражу, выбивать двери там, где надо было бы думать. Ещё, чего доброго, сунется к самому Мотылю за помощью. Потому что кому вообще придёт в голову, что виновником торжества является сам управляющий «Ночной звезды». У каждого города есть такие удобные слепые пятна. Потом на них все дружно наступают.
Он вернулся, когда Айрис в очередной раз соскальзывала в забытьё, с пересохшим горлом, спутанными мыслями и телом, ставшим тяжёлым от неподвижности. Сначала она даже не поняла, что он уже рядом. Темнота осталась той же. А потом ощутила дыхание. Липкое, горячее, близкое. Запах кислого вина и лука подполз раньше рук. Его язык, влажный и настойчивый, снова полез ей в рот, пытаясь пробиться силой, как будто прошлое унижение надо было подтвердить печатью. Слизь и грубое давление вызвали почти рвотный рефлекс.
Айрис зашипела, дёрнулась и наощупь нашарила припрятанный за время его отсутствия камень. Целилась в голову, по ощущениям в макушку. Но Мотыль был мразью не вчерашней. Дёрнулся вовремя, извернулся, и удар пришёлся по плечу. Глухо. Без хруста. Недостаточно. Он ответил мгновенно. Пальцы, как стальные крюки, вцепились в её запястье. В суставе сухо щёлкнуло, будто руку вывинчивали как испорченный рычаг, и боль пронзила от кисти до плеча. Камень он выдрал резко, так, будто вынимал клык.