Айрис захрипела, дёрнулась, пытаясь отвернуться, но подбородок был зажат, что скулы ныли. Нечем было вдохнуть. Всё внутри свело от омерзения, от бешеного, бессильного протеста, когда тебе в рот суют не просто чужой язык, а чужое право на твоё унижение. Мотыль, не отпуская её подбородка, скользнул языком ниже, вдоль челюсти, и прошептал в угол губ:
— М-м-м, какая сладенькая.
Потом принялся целовать её прямо поверх ткани, грудь, плечо, ключицу, как будто жадно собирал аванс с того, что пока не успел взять. Дышал тяжело, шумно, с похотливой сосредоточенностью человека, для которого любой чужой страх только подогревает аппетит.
Айрис застыла не от покорности. От расчёта. Рука уже высвободилась до локтя, и она затаилась, высчитывая секунду, расстояние, наклон головы. Как только его лицо оказалось достаточно близко, она ударила тем, что у неё ещё оставалось. Ногти вонзились ему в скулу цепко, с хрустом. Она тянула изо всех сил, стараясь не поцарапать, а содрать, оторвать, вынести с его лица хоть клочья кожи. Мотыль взвыл и отпрянул, и тут же получил вторую царапину по веку. Не глубоко, но вполне достаточно, чтобы организм вспомнил о глазах и испугался за них. Айрис не дала ему опомниться, метнулась вперёд и врезала раскрытой ладонью по лицу. Зубы у него хрустнули о губу, в уголке рта мгновенно выступила кровь.
Он рванулся обратно сразу. И, всё ещё не выпуская её руки, резко ударил лбом ей в лицо. Мир вспыхнул белым, как от молнии, слишком близкой для молитв. В ушах зазвенело. Зрение на миг стало серым, рваным, будто треснуло стекло. Нос наполнился горячей кровью, дыхание оборвалось. Пространство исчезло, верх и низ поссорились между собой. Мысль, впрочем, упрямо продралась сквозь звон: кость цела. Отлично. Уже маленький праздник. Мотыль перехватил её атакующую руку, прижал к телу. Один из его пальцев хрустнул, как будто в суставе что-то поехало не туда. Он зашипел сквозь зубы, сжал кулак, проверяя, не сломал ли его к чёртовой матери. Голос прозвучал почти ровно, и именно это было особенно плохо:
— Ты, кажется, не поняла. Что ж... Сегодня у нас день воспитания. Поживёшь пока без воды, пожалуй, — он поднялся, тяжело дыша, и направился к двери. У столика остановился, повернув голову через плечо: — И без света. Обычно в темноте лучше доходит, — он потушил свечи, и подвал погрузился в густую, нажористую тьму. Айрис слышала только его шаги, потом скрип двери, щелчок замка. Мотыль фыркнул и бросил напоследок: — Кстати, ведро, если понадобится, в углу. Как-нибудь нашаришь, да? Ну и дела свои сделаешь уж как-нибудь с одной-то ручкой.