— Смотри, тут всё просто, — голос у него стал мягким, наставительным, и мерзость от этого только набрала фактуру. — Хочешь водички? Будь ласкова. Хочешь кушать? Будь нежная. А уж если пирожных вздумаешь… ну, тут придётся постараться.
Сказал он это со вкусом, неторопливо, как будто зачитывал условия сделки, составленной для особенно тупого должника. Такой уверенностью люди режут хлеб, пинают собак и ломают других, не чувствуя себя чудовищами. Для этого нужна не особая жестокость, а просто давно испорченная душа и хорошая привычка не называть вещи своими именами.
Айрис метнула на него взгляд, острый, злой, сухой. Мотыль устроился на шатком стуле, закинул ноги на низкий столик. Свечи клали на него тусклые пятна света, и от этого лицо казалось ещё гнуснее, чем при дневном освещении. Тень легла на скулы, вытащила наружу жёлтые зубы, сальные волосы, неровную кожу. Он поигрывал желваками, щёлкая ими, будто костяшками. Прикидывать ему, в сущности, было нечего. Он просто растягивал удовольствие, разжёвывал паузу, как хрящ.
Айрис протестующе замычала: в звуке сидела целая толпа бранных слов, давка, митинг и попытка народного восстания. Мотыль медленно перевёл на неё взгляд и ухмыльнулся:
— О, кстати, спасибо, что сделали за меня часть работы. План с девкой, похожей на тебя, просто гениален: если уж тебя начнут искать — она отлично потратит им время, — Мотыль хмыкнул, словно ловко обвёл кого-то на спор, и качнулся на стуле: — Впрочем, как и все ваши с братцем «гениальные» идеи. Мне только на руку, — он чуть наклонился вперёд, прищурился, как если бы собирался поведать что-то особенно ценное: — Ну это, конечно, если тебя вообще будут искать.
Айрис снова замычала. Глухо, но с напором. Слышалось имя Аймана и ещё несколько слов, которые было бы приятно вырезать на чьём-нибудь лбу. Мотыль фыркнул:
— Ой, малыня моя… да кому ты нужна? — он потянулся, разминая плечи, с самодовольным. — Айман твой больше всего на свете любит себя. Потом — власть. И только потом, где-то внизу, может быть, что-то живое. Ну, ты знаешь, как в этих умных книжках пишут: «категория бытия», «ценностные иерархии» и вся эта хрень. Он же по ним живёт, дышит ими, — он шумно выдохнул, будто смахивал с языка пыль от чужой образованности. — Племянницы туда входят, пока в руках держат что-то полезное. Статус. Унаследованный титул. Или хотя бы иллюзию контроля.
Он замолчал и просто смотрел. Это «просто» было самой мерзкой частью. Он любил смотреть, как чужие мысли медленно вползают в голову и начинают грызть изнутри.