— Второе, — продолжил Айман, — Марилен, — в его голосе промелькнуло то самое, стальное: не угроза — установка. — Если она совсем разойдётся — вытолкни её на улицу. Разъярённая толпа поумерит пыл любой истерички. Не жалей. Она тебя не жалела и не пожалеет никогда.
Айрис чуть склонила голову, будто отмахиваясь, будто хотела возразить, но не нашла слов. Или не решилась. Возражение в ней поднялось, постояло, оценило обстановку, увидело Аймана, улицы, Марилен, собственную усталость и тихо село обратно, заявив о временной недееспособности. Она не любила Марилен. Не жалела по-настоящему. Но внутри всё равно жил какой-то упрямый, нелепый отдел милосердия, который не закрывался даже после очевидных доказательств нерентабельности.
— И третье. Самое главное, — он задержал дыхание, прежде чем сказать. — В любой опасности. Если что-то случится. Уходите отсюда. Не бросай Мариэн, но... про себя не забывай. Ни за что. Ни при каких обстоятельствах. Если станет совсем плохо — спасайтесь вдвоём. Я потом вас найду.
Он не произнес: «Ты важнее», но хотел и тем самым признать за ней главенство в каждой сфере его жизни. Не как любовный жест для будущих певцов, которым потом всё равно удастся испортить любую трагедию рифмой, а как сухую, страшную правду: если придётся выбирать, его внутренняя система уже определилась. И, наверное, сказал бы, если бы она не смотрела на него, будто и без слов знает.
Айрис стояла прямо, как учили. Горло сжало, будто туда вложили маленькую холодную монету и потребовали расплатиться за все будущие потери заранее. Айман положил руку ей на талию, притянул чуть ближе, чтобы не было возможности в последний момент отстраниться. Пальцы его скользнули по краю платья. Большим пальцем провёл вдоль живота, чтобы зацепиться за что-то простое, телесное, не требующее слов. Чтобы удержаться. Чтобы потом, когда пойдёт кровь, не отвлекаться на мысли о том, что он не дотронулся. Не запомнил.
— Скажи, что любишь меня, — тихо, почти равнодушно попросил Айман.
Айрис чуть отпрянула подбородком. В мире, где вот-вот начнут ломать двери и тащить людей по улицам, просьба прозвучала до нелепости бытово. Почти неприлично. Будто перед концом света кто-то потребовал проверить, закрыт ли шкаф.
— А это не очевидно? — прошептала она. Без раздражения. Скорее с лёгким уколом непонимания.
Айман посмотрел. Сейчас важно было не услышать, а застолбить реальность. Сделать её фактом. Невозвратимым. Всё остальное уже могло измениться: король, Совет, столица, чьи-то фамилии в списках живых. А это должно было остаться. Не в памяти даже — в основании. Как печать на документе, который потом невозможно отменить без разрушения всего дела.