— Скажи, — повторил он. Спокойно. Низко.
— Люблю, — сказала наконец Айрис, как будто бы и для него, и для себя. — Тебя. Я.
Каждое слово – якорь, вбитый в тишину, чтобы не унесло. Айман кивнул, услышал главное и теперь может идти туда, где главное обычно быстро превращается в роскошь для выживших.
— Но ты же вернёшься? — спросила она.
Просто — спросила. И не в первый раз за сегодняшний день.
Айман м долго смотрел ей в глаза, будто пытался отпечатать в памяти каждую черту, каждый изгиб, каждый нюанс того, что составляло её лицо. Потом коснулся пальцами её подбородка, приподнял на дюйм. Жест был бережный и властный одновременно, такие жесты обычно хочется признать нежностью, но в них слишком много распоряжения, чтобы романтика могла пройти без досмотра.
— Конечно, — сказал он. Это было всё, что он мог себе позволить. В подобных обстоятельствах честность становилась слишком дорогой валютой, а клятвы — дешёвой медью для тех, кто ещё верил в устойчивость мостовых.
И, прежде чем она успела ответить, он потянулся вперёд. Но поцелуй оказался её.
Быстрый. Отчаянный. Такой, когда уже нет времени держать спину прямо и думать о границах. Она вцепилась в него, как в воздух. Запечатала губами страх — и остатки возможной нежности. Айман не отстранился. Ответил. Глубже, чем нужно. Медленнее, чем позволено. В этом поцелуе не было сладости, сладость вообще плохо выживает рядом с порохом, дымом и человеком, который через минуту пойдёт управлять городским разломом. Было только короткое нарушение дисциплины, за которое никто не имел права вынести взыскание.
А потом он сам поставил точку. Осторожно, будто убирал с губ след, и только затем коснулся её лба. По-старому. По-своему. Как печать. Как знак, что она его, даже если весь мир сейчас возьмёт и начнёт возражать с помощью огня, толпы и дурной исторической логики.
Развернулся и вышел. Потому что это уже было бы театром. А им сейчас сцены не нужны. Сценой стал весь город, туда, увы, уже продали слишком много билетов.
Айрис осталась одна. Стояла с минуту, не дыша слишком глубоко. Будто всё ещё чувствовала его ладони у себя на спине. Будто могла по запаху понять, где в комнате он остановился в последний раз. В воздухе держались его табак, холод улицы на одежде, её собственные духи, сбитое дыхание, гарь далёкого города и та отвратительная ясность, которая приходит, когда нежность закончилась, а обязанности нет.
Потом она выдохнула — коротко. Резко. Посмотрела на свой живот. Как будто сверяясь: цела? Не дрожит? Не пусто? Тело не ответило внятно. Тело вообще в последние месяцы предпочитало вести себя как провинциальный чиновник: задерживать сведения, путать признаки и выдавать отчёты в самый неудобный момент. Айрис фыркнула, приводя себя обратно в статус-кво. Если внутри открылась чрезвычайная комиссия, ей придётся заседать без лишнего шума.