На седьмой день Айрис почти лезла на потолок. Не от тревоги. От ярости. От бессилия. Ну хоть одну строчку написать мог? Хоть одно-единственное слово: «Цел». Она понимала: он в центре бури, власть сейчас — не трон, а осиное гнездо, каждая весть может быть перехвачена, каждое слово — истолковано, а любой посланник превращён в улику. Понимала, что он способен не спать трое суток, а потом одним движением развернуть политику государства в обратную сторону.
Но всё равно.
Хоть. Одно. Слово.
Она даже приготовила бы ответ. Хоть рисунок среднего пальца — из чистого упрямства. Лишь бы знать. Чтобы перестать ждать, как проклятая. Чтобы внутренний сторож у двери перестал вздрагивать от каждого шага.
***
В ночь с восьмого на девятый день Айрис спала уже по изнеможению. Тело, свернувшееся на краю постели, и комок внутри, больше не реагирующий на свет, на звуки, или их отсутствие. Сон был пустой, тяжёлый, без снов. Милосердный, если не придираться.
Она не сразу поняла, что что-то изменилось. Тело ещё спало, но внутри уже просыпалось напряжение. И в нём — знакомое.
Рука, усталая, тёплая, пахнущая чернилами, костром и потом, медленно заползла на талию, скользнула чуть ниже пупка и остановилась, будто просто вспомнила: вот он, дом, его можно обнять. Потом выше — по линии живота, к рёбрам, под ткань ночной рубашки. Ладонь задержалась у сердца, словно пыталась пальцами проверить ритм и свериться, не вычеркнули ли его из мира за эти девять дней.
Поцелуй в плечо — тёплый, тягучий, почти невесомый, сквозь ткань, но точно туда, где можно коснуться чего-то глубже. Без требования ответа. Сам по себе уже «я здесь». И главное — тяжесть на матрасе за её спиной. Правильная. Верно дозированная. Ровно та, от которой захотелось провалиться в спокойствие. В уверенность. В ощущение, что всё ещё не кончено, пока можно прижаться к чьей-то груди и услышать, что сердце, эта упрямая мясная канцелярия, продолжает ставить печати.
Айман.
Кулак сжался в один импульс — от гнева. Айрис выдохнула резко, коротко, как перед прыжком в воду, собрала себя в единый сгусток движения и в следующую секунду развернулась. Удар пришёлся точно в плечо — злой, без скидок. В него ушли бессонные ночи, капли на стенах погреба, плач Мариэн, отсутствие новостей, злость на саму себя и на него. Его не просто качнуло: будто поймали на краже в собственном доме.
— Сука! — выдохнула она, сквозь зубы, срываясь. — У тебя руки бы отсохли, если бы ты хоть строчку написал?! Хоть слово?!
Голос - почти шипящий огонь, прожигающий воздух. Айман поморщился, потёр плечо, чуть выгнувшись, и слабо оскалился. Не улыбка. Нечто на её месте. Тень от смеха, выжженная бессонницей. Он был бледен, под глазами легли резкие тени, рубашка расстёгнута, пальцы чуть дрожали. Но он был.