Она мстительно улыбнулась не наружу, а внутрь, туда, где пряталась её личная победа. Маленькая, ядовитая, почти неприличная, но своя. Когда лекарь аккуратно сообщил диагноз, Айрис впервые за долгое время позволила себе откровенное, даже гнусное удовлетворение.
У неё — аменорея. Не последний якорь, к которому Айман так тщательно прокладывал путь, не маленький наследник, спрятанный в теле и уже вписанный им в будущую структуру власти. Нет. Медицинская сухость вместо романтической западни. Организм, уставший от похищений, подвалов, бунтов, крови и Калнартирионов, просто объявил забастовку. Биология, наконец, проявила политическую позицию. Ноль детей, одна уставшая матка, которая еще и фигу зачатию в ближайшее время может показать.
Айрис знала, что он был внутри почти опустошен. И, быть может, именно поэтому ей хотелось навсегда запомнить его лицо, когда лекарь закончил говорить. На секунду там мелькнуло настоящее, обидное, бесценное разочарование. Тонкая трещина. Невыполненная статья бюджета. Почти праздник. И это было сладко.
Не благородно, конечно.
Но благородство вообще редко помогает женщине, которой сначала сожгли жизнь, потом предложили утешиться правильным оформлением документов.
— Кстати, об этом, — Айман отстранился и вернулся к письменному столу.
Движения были точными, собранными, но в них чувствовалась не только привычка к контролю — ещё и что-то вроде церемонии. Он открыл нижний ящик, порылся наощупь и наконец извлёк знакомую шкатулку из тёмного змеевика. Сердце Айрис на мгновение сбилось с ритма, как плохо обученный слуга, внезапно увидевший старого хозяина. Шкатулка была тяжёлая, тёмная, с тусклым зелёным прожилком в камне, вещь не украшала комнату, а смотрела из неё, как память, у которой слишком много зубов.
Властным жестом он подозвал её. Айрис шагнула ближе. Остановилась. Айман приоткрыл крышку и, словно речь шла о чём-то повседневном, просто между делом, достал браслет-змею. Ту самую. Металл поймал свет и блеснул недобро, почти живо, чешуя была тонкой, гибкой, отреставрированной так мастерски, что повреждения угадывались только в мелких несоответствиях у застёжки. Она протянула руку. Застёжка, привычно упрямая, зацепила кожу, и Айрис тихо зашипела.
— И ты считаешь уместным вернуть его именно сейчас? — сквозь зубы проговорила она. — Перед похоронами?
— Я хотел ночью. Но ты уже спала, — Айман чуть склонил голову, словно извиняясь, и тут же вернул себе привычный тон. — А как я прочувствую вес жеста, если не увижу твоё скуксившееся лицо?
Он говорил легко, но пальцы обвили её запястье чуть крепче, чем требовалось. Не больно. Просто достаточно, чтобы напомнить: жест может быть мягким, смысл — нет.