— Это не просто украшение. Это подарок. И символ. Моё признание. И принадлежность. Твоя.
— Что ж ты ошейник мне до сих пор не заказал, а? — хмыкнула она.
— Потому что это не клеймо. Это факт, — отрезал Айман и оглянулся в поисках бокала с вином, который, кажется, оставил на диване.
Айрис смотрела на браслет. Пыталась вытащить из себя хоть одну колкую фразу, укол, намёк на то, что всё это слишком, не вовремя, неуместно. В день похорон бывшей жены возвращать другой женщине змею на запястье — жест тонкий, почти ювелирно неприличный. Но всё разбивалось о воспоминание. О первую ночь, когда змея легла на кожу. Добровольно. С вызовом. С прикусом губы и внутренним щелчком, после которого в тебе больше нет прежнего порядка.
Сейчас она снова надела его. Не без фырканья. Не без внутреннего сопротивления, потому что Айрис Калнартирион, не была бы собой, если бы капитуляция не сопровождалась презрительным комментарием хотя бы в адрес застёжки. Но металл был тёплый. Почти живой. И почему-то ближе, чем кожа. Даже сегодня. Особенно сегодня.
— Всё-таки, — тихо сказала она, не поднимая глаз, — где ты его нашёл? Я думала, Мотыль…
— Астара отыскала, — Айман слегка пожал плечами. — Мотыль, как оказалось, хотел… реализовать его. По частям. Отпилил даже пару кусочков от застёжки и дужки — золото, всё-таки. Придурок. Не умеет ценить искусство, — он скользнул взглядом по комнате, прикинул: вино далеко, а Айрис рядом. И в её присутствии дурман иной, густой, куда опаснее.
— А ты умеешь? — фыркнула она.
— Естественно, — он не моргнул.
В прихожей часы ударили одиннадцать — тонко, сдержанно, будто даже механизм старался соблюдать траур, хотя, вероятно, будь у часов совесть, они бы давно остановились из солидарности с приличием. Время поджимало. Похороны, родственники, кареты, поминальный обед, новые должности, старые счёты — всё стояло в очереди, терпеливо ожидая, когда живые закончат прикасаться друг к другу и вернутся к общественно полезному лицемерию.
Айман поднял руку и начал загибать пальцы, небрежно, почти насмешливо:
— Король Альдрас постановил: месяц — траур по всем погибшим в бунтах. Полгода — по Марилен. Это официально, по правилам. Добавим ещё месяц, чтобы не раздражать толпу. Судачить всё равно будут, но пусть хотя бы делают это с ощущением, что мы всё ещё верим в приличия, — он замолчал, как будто мысленно подбивал счёт. Потом, спокойно: — После твоего дня рождения, в принципе, можно устроить свадьбу. Тихо. Без помпы. Оповестим Совет, устроим пару дней уединения — на полноценный медовый месяц времени не будет. Зимой, подозреваю, меня сожрут бумаги и реформы.