Багров хлестал веником азартно, с оттяжкой, как делал вообще всё в жизни. Стрежнев парился основательно, кряхтя, сидел, пока тело и физиономия не станут цвета томата. Пересиживая в парной всех менее терпеливых, что давно уже кидались к ледяной купели, чтобы остудить распаренное тело.

Тела у всех троих были из тех, что напоказ не выставляют. У Ковалёва под лопаткой краснел рубец от осколка, у Багрова через бедро тянулся старый рваный шрам, у Стрежнева на боку белело пятно давнего ожога.

По этим отметинам можно было изучать историю локальных конфликтов за последние десятилетия.

Попарились всласть, а вот после разговор не пошёл.

Говорили, конечно. Про рыбалку. Про то, что зима, судя по рябине, будет ранняя. Только тосты выходили короче обычного, Багров дважды начинал про дела своей дружины и оба раза сворачивал на ту же рыбалку, а Стрежнев больше подливал, чем говорил.

Ковалёв слушал это, а после спросил прямо, как водится у друзей:

— Вы чего смурные, мужики?

Багров со стуком поставил кружку.

— А того, Еремей, что непонятно теперь, — резко сказал он. — Наш ты человек, армейский, либо княжеский?

— Перебрал ты, Тимофей, — осадил его Стрежнев. — Окстись.

Он помолчал, повертел кружку в широких ладонях и добавил сам, мягче, и оттого вышло только тяжелее:

— Ты не серчай, Еремей. Раньше мы с тобой ровня были. А теперь нет. Ты человек государственный, мы — служилые. Своими горестями тебе карьеру портить не хотим. Мало ли как твой князь на это посмотрит. Мы тебе добра желаем.

— О каких горестях речь, Аркадий?

— А то ты сам не знаешь, — Стрежнев поднялся и потянулся за простынёй. — Пойду ещё разок зайду напоследок. Хороший нынче пар.

Разошлись раньше обычного, так толком и не поговорив, впервые за двадцать лет.

Ковалёв остался в предбаннике один. Беды старых товарищей он знал и без их слов. Друзья смолчали не от недоверия, а потому что считали его частью машины, которая переломала их судьбу. Чужим.

Он сам налил себе из графинчика. Выпил, закусил соленым рыжиком.

Назавтра его ждали во Владимире, у Великого князя.

* * *

«Бедному собраться, только подпоясаться», шутила в детстве его мама, и сейчас, собираясь в дорогу Владислав Юшков улыбнулся, вспоминая её слова.

Вызов из Владимира пришёл накануне коротким официальным письмом. В положенный час он сложил бумаги в дорожный саквояж и пошел одеваться.

Князь Тюфякин явился, когда саквояж уже стоял у дверей. Яков Никонорович был по-домашнему, в сюртуке поверх домашнего халата. Одевался, видно, второпях, как услышал про отъезд. Мятое со сна лицо выражало вселенскую тревогу.