Евдокия Семёновна Шукаловская сидела на краю кресла с идеально прямой спиной и держала перед собой папку с бумагами, как пехотинец держит щит.

Рязанская боярыня, восемь лет вдовствовала. Мужа загрызли Бездушные, а наследство следом пыталась отгрызть собственная родня. Ко мне она пришла сама и предложила сделку без слёз и просьб: управленческая хватка в обмен на защиту рода.

Сделка вышла из лучших в моей практике. В Казённом приказе Евдокия Семёновна выстроила единые закупки для всех ведомств и убила схему, при которой каждый приказ закупался сам и сам же пилил откаты.

Вместе с Белозёровым перевела казначейства присоединённых земель на единый учёт, и теперь любое расхождение прихода с расходом видно из Угрюма в тот же день.

Когда мы разгромили похоронную мафию, именно она подняла на её месте городскую службу с открытыми твёрдыми ценами. Гусь-Мальцевский я отдал ей с умыслом. Этот город не завоёвывали, он вошёл под мою руку за выгоду, и держать его можно только выгодой. Мальцовским купцам нужен не меч над головой, а точный расчет. А лучше Евдокии Семёновны на моих землях не считает никто.

Трое моих лучших назначенцев смотрели на меня как на трибунал.

А ведь я читал их отчёты. У Ковалёва всё безупречно. У Юшкова в Суздале тихо, дороги чинятся, жалоб во Владимир не поступало ни одной. У Шукаловской казённые закупки Гусь-Мальцевского шли прозрачнее, чем в самом Угрюме, — я специально сверял.

По бумагам эти трое могли рассчитывать если не на орден, то на премию. По лицам выходило, что каждый вёз сюда если не прошение об отставке, то камень за пазухой.

Значит, разговор по протоколу не годился. Протокол они отрепетировали, это по глазам видно, а мне нужны были не рапорты.

— А ведь вы, должно быть, обед пропустили, — сказал я вместо приветственной речи. — Прошу к столу. Не дело решать судьбы государства на пустой желудок

* * *

Стол накрыли в малой гостиной, на четыре персоны, без парада, но изысканный. Паюсная икра на колотом льду, заливное из судака, следом стерляжья уха с расстегаями, за ней рябчики в сметане с брусникой, кулебяка с грибами и капустой. Не светский приём, а почти домашнее, но присущее статусу застолье.

Первую перемену ели молча. На второй гостей стало отпускать.

— Уха добрая, — Ковалёв отодвинул пустую тарелку. — Давно такой не пробовал, хотя признаться, порыбачить люблю.

— Здешняя река балует, — согласился я и повернул разговор на дороги, на раннюю, судя по рябине, зиму, на суздальские грузди, которым, говорят, нет равных от Мурома до Ярославля.

Юшков при слове «грузди» неожиданно закашлялся в кулак. Шукаловская впервые за вечер улыбнулась. Коротко, самыми уголками губ, но улыбнулась. Разговор пошёл ровнее, скованность сползала с гостей вместе с каждой съеденной ложкой, и я не торопил. То, что они привезли, должно было выйти само.