Ковалёв не выдержал первым, сразу после кулебяки.

— Ваше Высочество, дозвольте о деле…

— Отобедаем, а потом и поговорим, — остановил я. — Дело не убежит, а вот кулебяка остынуть может.

На этом улыбнулись уже все.

* * *

В каминной с тяжелыми кожаными креслами было натоплено и уютно. Огонь потрескивал живо, словно в походном костре.

Тут я раньше почти не бывал, и сейчас сам с интересом разглядывал на стенах старые, местами выцветшие гобелены с изображением пиров и охот.

Мужчинам подали коньяк, Шустовский, присланный лично Шустовым, что отличало его от напитков, которые продавались даже в лучших магазинах. Евдокии Семёновне вишнёвый ликёр, к ним пломбир в серебряной вазочке.

Тепло и огонь сделали то, чего не сделал бы ни один приказ. Гости уселись глубже, плечи расслабились. И первым, отставив рюмку, заговорил Ковалёв. Фразы ложились тяжело, словно он в холодную воду шагнул.

— Может, ты, князь, меня за слова мои и покараешь, — сказал он, и «ты» выскочило у него солдатское, из тех времён, когда чины остаются в предбаннике. — Но молчать не могу. Непорядочно это. И к себе, и к людям, дружбой с которыми я дорожу не менее, чем княжеским доверием.

— Говори, Еремей Гордеевич.

— Стрельцами ты занимаешься крепко. Единая сила, лучшее снабжение, с Бездушными бьются — любо-дорого на них посмотреть. А прежние армии забыты, — он выложил это без обиды, как данность. — Княжеские дружины, в которые владетели годами деньги вкладывали и которыми гордились, нынче никому не нужны. Последнюю войну воевала армия Угрюма и Владимира, она и осталась в чести. А старым дружинам что осталось? На стенах стоять да улицы регулировать. От безделья солдат уже бордюры перекрашивать ставят да плацы мести. Скоро, помяни моё слово, траву красить начнут. А незанятый и неуставший солдат — солдат плохой, князь. Хуже того — опасный. Силы у него много, девать некуда.

Он помолчал, видя что я не ругаюсь и не перебиваю, и продолжил увереннее, выкладывая глубокое, душевное.

— А офицерам куда? Кто помоложе да побойчее, те в Стрельцы ушли. Так Стрельцы не резиновые, всех не возьмут. Прочие либо на пенсию уходят, либо спиваются потихоньку. Армия киснет, а сказать тебе об этом всякий боится.

Он перевёл дух и добавил.

— Мне давеча старые товарищи прямо в глаза сказали: непонятно, мол, теперь — наш ты человек, армейский, либо княжеский. Так вот я вам, — поправился он, снова переходя на устав, — как на духу: я и ваш, и их. Потому и говорю.

В каминной стало тихо, только огонь потрескивал. Юшков смотрел на Ковалёва во все глаза, Шукаловская — задумчиво в свою рюмку.