— Значит, некто надумал натравить на вас Арбитров, — произнесла Хранительница без тени удивления. — Я вас предупреждала, что каждую вашу победу вам однажды припомнят. Не удивлюсь, если этим стоит герцог Меровинг, — холодный голос её выражал всё, что она о нём думала.

— Мне нужно знать, на кого из колеблющихся вы ещё можете повлиять, — перешёл я к делу.

— На двоих. Может, троих, если напомнить им о кое-каких любезностях, оказанных тем Бастионам в прошлом.

Она помолчала, взвешивая.

— Свяжите затею врагов процедурой, князь. Они сильны, пока сами пишут правила. Заставьте их защищаться, и половина зала вдруг вспомнит, что и у неё есть голос.

— Непременно, — отозвался я. — Ягеллонку я беру на себя.

С Данилой Рогволодовым из Минска разговор вышел короче и грубее, по-мужски. Длинных слов князь не жаловал.

— Кого валить и где встать? — только и спросил он, для которого всякое дело на свете сводилось к рубежу да направлению удара.

Я назвал ему двух-трёх правителей, к которым стоило подступиться, и Рогволодов обещал к утру сказать, кого из них можно перетянуть на нашу сторону, а кого лучше и не трогать, чтоб не спугнуть. Такой союзник цену набивать себе не умел, и оттого разговаривать с ним было легче, чем дышать в этом мире, полном интриг.

Польской княгине я позвонил, зайдя с того единственного, что она чтила выше всякой выгоды. Для неё процедура была святыней, и на этой святыне я и сыграл.

— Запустить Арбитров без разбирательства, по одному лишь громкому слову «прецедент», — напомнил я ей, — значит завтра позволить проделать то же с вами, с кем угодно, кто чем-нибудь не угодит инициирующей стороне. И такой прецедент выйдет пострашнее белгородского.

Она молчала долго, обдумывая сказанное со всех сторон, потом обронила, что будет голосовать, обдумав всё услышанное на совете. Большего мне и не требовалось: одно её слово завтра растянет дело на часы и не даст герцогам проскочить решение с наскока.

Двум колеблющимся, сёгуну Токугаве и консулу Верде, я звонил последними. Ни поддержки, ни клятв вечной дружбы я у них не выпрашивал — озвучил им голые факты, подкинул идею личной заинтересованности моих противников в происходящем, и оставил эти неудобные вопросы дозревать до завтрашнего вечера. Пусть, слушая инициатора, эти двое спрашивают себя, почему мне так страстно желают смерти и что хотят приобрести.

К рассвету твёрдого большинства у меня так и не набралось, но дело сдвинулось с мёртвой точки. Для одной ночи и это была не мало.

Распоряжения на время отлучки я отдавал Гавриле сам, при Светлане, и проговаривал каждое чётко, потому что любое из них этой ночью могло выстрелить.