Генри страшно радуется каждый раз, когда видит своего «деду»: его мордашка озаряется улыбкой, и кроха принимается дрыгать ножками, как будто все его маленькое тельце пытается выразить то, чего он не может пока сказать словами. Молли тоже обожает моего отца и как-то раз даже обмолвилась, что именно после знакомства с ним решила, что меня «надо брать». Бытует мнение, что женщина со временем превращается в свою мать, как-то объяснила она мне. Так вот, когда она познакомилась с моим отцом, то подумала: хорошо бы подобное было верно и в отношении мужчин тоже. Все это, конечно, очень трогательно, но я никогда в жизни не был франтом и вообще пошел в маму.
Я стараюсь, чтобы было не очень заметно, что мысли мои, пока я поливаю омаровым соусом жареный рис, заняты совершенно посторонними вещами, но отец и жена знают меня как облупленного. Кого я пытаюсь обмануть? Генри сидит в высоком стульчике, по уши перемазанный рисом, и из его кулачка вытекает начинка пельменя. Молли поднимается и достает нашего сына из стульчика.
– Пойду-ка я его переодену, – говорит она.
– Давай я схожу? – предлагаю я.
– Я сама. Все равно мне нужно в туалет.
Предлог шит белыми нитками, но я все понимаю. Молли хочет на несколько минут оставить нас с отцом наедине. Мне тоже весь вечер этого хотелось, и в то же самое время возможность уклониться от разговора меня более чем устраивала: мы с папой избегали его без малого четверть века.
Папа начинает:
– Значит, убийца Николь вышел из тюрьмы.
Это не совсем та тема, которая была у меня на уме, но:
– Да, – говорю я.
– И как ты с этим справляешься?
– Нормально.
– И тебя не тянет, не знаю, взять дело в свои руки?
– Тянет? Наверное. Поддамся ли я? Точно нет.
Папа сощуривается. Думаю, он мне верит.
– Тебя гложет что-то еще, так ведь?
Я смотрю на него. Просто смотрю, молча. И он все понимает без слов.
– Ах ты черт! – Он откидывается на спинку стула и похлопывает ладонью по груди чуть пониже узла на галстуке. – Расскажи мне.
Упрашивать себя я не заставляю. Я быстро рассказываю ему о занятии, о неожиданном появлении Анны, о том, как я устроил за ней слежку, о нашем столкновении в театре на Таймс-сквер, обо всем. И на протяжении всего этого рассказа память упорно возвращает меня к тому международному звонку из Испании, к паническим ноткам в обыкновенно ровном голосе отца.
«Поезжай в аэропорт. Прямо сейчас. Ни с кем не разговаривай. Просто садись на первый же самолет домой. Или хотя бы в США. Все равно, в какой город…»
Отец слушает, постукивая пальцем по столешнице. Когда я заканчиваю, он говорит: