— Содержимое? Тот самый вексель, верно? Они знали за чем шли…

— Все же ты безумец… — выдохнул он. — Сжечь пятьдесят тысяч…

Взгляд графа остекленел. Так смотрят на умалишенного, швыряющего золотые червонца в Неву ради красивых кругов на воде, или на варвара, колющего орехи императорской печатью. Весь его мир, стоящий на трех китах — силе, чести и иерархии, — дал трещину. Логика моего поступка в этот мир просто не влезала.

— А какие варианты? — Я пожал плечами, наблюдая за его мучениями. — Хранить такое у себя — глупо. Это капкан, Федор Иванович. Оставь я бумагу — и завтра Коленкур шепнет Аракчееву: «Проверьте-ка дом Саламандры, там любопытный компромат на Сперанского завалялся». Что и произошло, между прочим. Визит, находка — и финал. Моя репутация в руинах, карьера Михаила Михайловича — на дне. Огонь — самый надежный архивариус.

Граф молчал. Информация укладывалась в его голове тяжело. Он мыслил категориями дуэльного кодекса: оскорбление, вызов, барьер, выстрел. Все прозрачно.

Остаток пути до особняка Элен прошел в тишине. Толстой уставился в окно, тяжело дыша, словно после марш-броска. В темном стекле проплывал его нахмуренный профиль. Он садился в карету, готовясь защищать меня от ножа в подворотне или пули наемника — угроз грубых, понятных, осязаемых. Однако реальность оказалась сложнее. Я вел войну кабинетную, где состояния сжигают в каминах ради одного удачного хода, а вместо шпаг используют подложные векселя. И эта невидимая война, похоже, пугала бретера Толстого.

Переступив порог особняка, граф Толстой не двинулся дальше вестибюля. Обозначив свою территорию, он сел в кресло для просителей с видом человека, вынужденного тянуть лямку скучной и неизбежной службы.

— Я здесь, — коротко бросил он, давая понять, что пост сдан не будет, пока я не вернусь.

Оставив его наедине с тяжелыми думами о сожженном капитале, я поднялся по знакомой лестнице.

На верхней площадке, в облаке шуршащего шелка, возникла хозяйка. Прежняя Элен — измученная, с серой, как непропеченная глина, кожей — исчезла без следа. Передо мной стояла женщина, прошедшая огранку заново. Тени под глазами растворились, во взгляде вновь заиграл фирменный, чуть насмешливый блеск — красота, внутреннее свечение, свойственное камням высшей пробы.

— Григорий! — она протянула мне руки, ее ладони оказались теплыми. — Наконец-то! Я уж решила, ты вычеркнул дорогу в мою скромную обитель из своих маршрутов.

— Дела, Элен, — ответил я, касаясь губами ее пальцев. — Вечная суета.

Едва мы устроились у камина, как ее прорвало. Сдерживать радость она явно была не в силах.