— Николя… Григорий, ты бы его не узнал! — слова вылетали быстро, взахлеб. Из изящного секретера на свет божий появилась пачка писем, перевязанных лентой. — Доктор Беверлей шлет депеши ежедневно. Послушай только!

Выхватив один из листов, она начала читать, ее голос вибрировал от волнения:

— «Дорогая Элен, спешу сообщить вам отрадную весть. Наш пациент сегодня впервые смеялся. Причиной тому послужил щенок, которого принесла моя племянница. Тремор почти полностью ушел, мальчик с аппетитом уничтожил тарелку овсянки и потребовал добавки. Румянец возвращается. Я продолжаю наблюдения, и каждый день приносит новые подтверждения вашей с мэтром Саламандрой теории. Это не порча крови. Мы на пороге открытия!»

Она отложила письмо, сияя, как начищенный пятак.

— Представляешь? Смеялся! Беверлей сам не свой от восторга, грозится написать научный трактат и называет тебя светилом медицины.

Я слушал и улыбался. После утреннего визита «гостей» и поездки с Толстым эти новости действовали благостно.

— Но есть и другое, — лицо Элен мгновенно стало серьезным, словно на солнце набежала тучка. — Приезжал отец.

Внутренне я подобрался, ожидая худшего.

— Я готовилась к осаде, Григорий. Репетировала речь, подбирала самые ядовитые аргументы, ждала угроз. Но когда он вошел… я просто сменила тактику, без криков и обвинений. Просто изложила ему твой диагноз. Свинцовое отравление. Солдатики из дешевого сплава, которыми он «радовал» сына. Гнилая вода в трубах. Характерная кайма на деснах. Факты.

Она замолчала, гипнотизируя взглядом пляшущие в камине языки пламени.

— И знаешь, каков итог? Тишина. Ни криков, ни возражений. Он просто сдулся, как пробитый мех. Лицо посерело. Посидел с минуту истуканом, глядя в одну точку. Потом поднялся и отбыл восвояси. Ни слова не сказал. А к вечеру мне донесли: в его поместье уже работает артель ломальщиков. Крушат стены, выдирают с корнем старые трубы.

Элен посмотрела на меня с недоумением:

— Может, в нем проснулась совесть?

Вопрос прозвучал неуверенно, она и сама в это не верила.

— Может, — эхом отозвался я, хотя мысли текли в другом направлении. Совесть тут ни при чем. Старый волк просто заметал следы. Уничтожал улики своего преступного головотяпства. Впрочем, мотивы неважны. Главное — источник заразы ликвидирован.

Глядя на нее, я отмечал перемены не только внешние. Что-то сдвинулось в самой конструкции ее личности. То, с какой теплотой, с какой почти звериной нежностью она говорила о «мальчике», выдавало ее с головой. Исчезли холодные «бастард» и «этот ребенок».

Внезапно до меня дошло: сам того не ведая, я презентовал ей нечто ценное — семью. Одиночке, окруженной лицемерами и врагами, я подбросил родную душу. Объект для бескорыстной и чистой заботы. И эта забота работала как двусторонний процесс — исцеляя мальчика, она латала дыры в душе самой Элен.