Будет вам и драма. Трагедия одинокого голоса, резонирующего в пустоте. Вечная механика бытия.

Ермолов, слушавший эти эстетические прения, скептически хмыкнул.

— Пустые забавы, господа. Лучшая поэзия — это вид горящего вражеского лагеря. Ежели хотите удивить, мастер, сделайте вещь полезную. Такую, чтобы от нее был прок государству, а не только салонным бездельникам.

А вот и утилитарный подход. Польза… Что ж, польза будет в том, чтобы научить этих государственных мужей слушать — ценнейший навык, которого им всем так не хватает.

Они спорили, предлагая мне разные маршруты, а я слушал — старого имперца, страстного итальянца, который уже передумал ухоить, и прагматичного генерала. Моя конструкция выдержит любую нагрузку. Идея, родившаяся в голове, вместит в себя всё: величие, драму и даже пользу.

Стрелки часов неумолимо двигались к ночи. Пора и честь знать. Прощание вышло теплым. Ермолов пожал мне руку крепко, по-мужски, и в его взгляде исчезло недоверие к «паркетному» мастеру. Крылов взял слово непременно проинспектировать мою мастерскую. Державин, исполнив свой долг, снова задремал.

Элен провожала меня до самой двери.

— Спасибо за этот день, — сказал я, и в моих словах не было ни капли лести. — Давно не чувствовал себя так… нормально.

— Приезжай чаще. — В её голосе звучала неподдельная теплота. — Этот дом всегда открыт для тебя.

В её глазах читалась благодарность. Этот особняк стал для меня тихой гаванью, где можно снять маску Поставщика Двора, отложить инструменты ювелира и просто побыть человеком.

Внизу, у кареты, меня уже ждал терпеливый Толстой. Отдых закончился. Пора возвращаться в реальность — к чертежам, интригам и войне.

Карета бесшумно скользила по опустевшим улицам ночного Петербурга. Город, словно выжатый дневной суетой, медленно погружался в сон, редкие фонари бросали на мокрую брусчатку дрожащие тени.

Толстой, дремавший в углу и лишь изредка подававший голос храпом, вдруг встрепенулся. Выпрямившись, он огромными ладонями растёр лицо, затем повернулся ко мне. В полумраке его глаза казались необычайно светлыми, словно с них слетела дневная маска.

— Хороший день, — пробасил он неожиданно, словно пробуя слова на вкус. — Давно я так… не разряжался.

Удивительно слышать такое от графа, привыкшего искать разрядку лишь в бою или на дуэли.

— Ермолов — настоящий, — продолжил он, погрузившись в собственные размышления. — Не чета нашим паркетным офицерам. В нем чувствуется стержень. И правильная злость. С таким бы я в бой пошел.

Он замолчал, глядя в темное стекло кареты.

— Старик Крылов же… Умён, как старый лис. Каждое слово у него с двойным дном, каждое нравоучение — выстрел по министру. При нем держать ухо востро — первое правило выживания.