Слушая графа, понимал: день для него прошел не впустую. Он скрупулёзно собирал информацию, анализировал, перепроверял данные. Его внутренняя машина работала так же эффективно, как и моя.

— Действительно, — согласился я, — компания собралась… исключительная.

— То-то же, — хмыкнул он. — Умеет твоя Элен привлекать людей. — Граф бросил на меня быстрый взгляд. — Будь с ней поосторожнее, Григорий. Умная женщина порой опаснее целого батальона гренадер.

Незаданный вопрос остался без ответа.

Карета плавно остановилась у внутреннего дворика ювелирного дома.

— Ну, бывай, мастер, — произнес он, когда я выходил наружу.

Дверца захлопнулась, и экипаж покатил дальше. Я же, несмотря на выпитое вино, чувствовал себя на удивление бодрым и собранным. Голова работала ясно, мысли выстраивались в логичные цепочки. День, проведенный в окружении таких умов, стал своего рода перезагрузкой.

На крыльце, съёжившись от холода, сидела одинокая фигурка. Прошка. Он не спал, дожидался. Мой маленький часовой на посту.

Он подбежал и подхватил меня под локоть с серьезностью санитара, эвакуирующего раненого с поля боя.

— Аккуратнее, Григорий Пантелеич, — зашептал он, страхуя каждый мой шаг. — Тут ступенька выщерблена, не ровен час…

— Не сплю, Прохор, я в норме, — усмехнулся я.

Темная лестница превратилась в исповедальню. Почувствовав мое благодушное настроение, мальчишку прорвало. Словно плотину открыли.

— Илья расщедрился! Дал осколок яшмы, бракованный, правда, но дал! — тараторил он, захлебываясь восторгом, пока мы преодолевали пролет за пролетом. — Сказал: «На, блоха, точи когти». И пасты отсыпал! Я этот камень часа два мучил, думал, пальцы сотрутся. Зато теперь, — он вскинул голову, и в полумраке блеснули гордые глаза, — сияет, как слеза! Илья даже поворчал одобрительно. Говорит, рука верная, не дрожит.

Поток информации не иссякал. Оказалось, Степан, сжалившись над мучениями юного подмастерья у горна, раскрыл секрет правильного поддува.

— Сначала, конечно, подзатыльник дал, — доверительно, как государственную тайну, сообщил Прошка. — Сказал, я дую, как баба на блюдце. А потом показал ритм! Оказывается, мехи должны дышать! Вдох-выдох, плавно, без рывков. И пламя сразу синее, ровное…

Но кульминация дня ждала меня на верхней площадке.

— А Иван Петрович… — Прошка снизил тон. — Он мне деталь доверил! От своего «огненного сердца»! Велел ветошью протереть и маслом смазать. «Уронишь, — говорит, — уши оборву». Она тяжелая, гладкая… Я её вычистил, а он её — раз! — и на место поставил. Представляете? Моя работа теперь внутри механизма!