— Илья, что по шву?

— Монолит, Иван Петрович. Ни зазора, ни царапины. Будто серебро само так выросло.

— Добре, — Кулибин выпрямился, чувствуя прилив гордости. Эти двое на глазах превращались в мастеров, способных мыслить категориями узлов и сопряжений. Школа «Саламандры» давала всходы. — Давай, Степан. Завинчивай. Пора будить зверя.

Подхватив двумя пальцами навершие — серебряную саламандру, навеки впившуюся в черный гагат, — Степан с благоговением наживил деталь. Резьба, проточенная с ювелирным допуском, пошла как по маслу, без единого звука поглощая металл. Последний оборот, финальное усилие — и хищная фигурка замерла, наглухо запечатывая следы вскрытия. В полумраке кузни снова блестела обычная, на первый взгляд, трость: гладкое черное дерево. Ничто не выдавало зверя, затаившегося в ее чреве. Отступив на шаг, кузнец вытер влажные от напряжения ладони о кожаный фартук. Дело сделано.

— Принимай, Иван Петрович, — голос гиганта прозвучал, словно из бочки. — Всё по чертежу.

Перехватив трость, Кулибин ощутил обманчивую тяжесть. Ладонь грело благородное дерево, но старое чутье механика безошибочно определяло скрытый внутри вес смерти. В руке лежал какой-то взведенный пистолет, притворяющийся палкой. Проверив баланс и скользнув морщинистым пальцем по лакированному эбену, он удовлетворенно хмыкнул.

Илья и Степан обратились в слух. Собрав этот адский механизм собственными руками, они все еще видели в нем диковинку, вершину искусства, не осознавая до конца его сути.

— Глядите, — Кулибин накрыл ладонью эбеновую рукоять; в его тоне прорезались нотки наставника, раскрывающего главный цеховой секрет. — Вся сила — здесь.

Три плавных, мощных вращения навершием, будто завод дорогого брегета. Из недр трости донесся тихий, натужный скрежет — так, виток за витком, сжималась боевая пружина, накапливая ярость в стальной спирали.

— Слышите? — он перехватил их завороженные взгляды. — Принцип тот же, что в «огненном сердце», придуманном Пантелеичем. Только там поршень толкает взрыв, а здесь — стальная жила. Мы копим силу, трамбуем ее в кулак, чтобы потом выплеснуть одним махом. Одним смертельным выдохом.

Глаза Ильи загорелись пониманием. Степан же насупил густые брови: в его практичном уме кузнеца эта невидимая, запертая в тесном пенале мощь вызывала чуть ли не суеверное уважение.

— А теперь надобно зверя напоить, — усмехнулся Кулибин, извлекая из жилетного кармана пузатый медный флакон с притертой пробкой. Воздух мгновенно наполнился резким запахом винного спирта. — На сухую он работать не станет.