Утробный рев раскатился по мастерской.

Ву-у-уф!

Из сопла вырвались ослепительно-оранжевые стрелы огня с ядовито-синими прожилками у основания. На миг кузня утонула в неистовом свете, выхватившем из мрака каждую трещинку в кирпиче, каждую пылинку и два перекошенных от ужаса и восторга лица мастеров.

Огненный вал, прожив всего пару секунд, ударил в цель.

Раздалось оглушительное шипение — будто раскаленную добела болванку швырнули в прорубь. Влажная ткань взорвалась облаком перегретого пара. Там, куда пришелся удар, рогожа мгновенно высохла, почернела и осыпалась тлеющими лохмотьями, наполнив воздух едкой вонью паленой пеньки.

И всё кончилось. Вспышка погасла, рев стих, и на мастерскую вошла тьма, ставшая после ослепительного взрыва еще плотнее. Только в дальнем углу злыми красными глазками перемигивались угли на остатках мишени, да в горле першило от густого, удушливого чада.

Когда зрение вернулось, первым оцепенение стряхнул Илья. Отшатнувшись от стены, словно от невидимой взрывной волны, он судорожно перекрестился на догорающие угольки. Восторг сменился бледной маской страха: вместо хитроумной механики перед ним разверзлась первобытная стихия, послушная лишь нажатию кнопки.

— Матерь Божья… — выдохнул он.

Степан же и бровью не повел. Вросший в землю кузнец взирал на творение рук своих с мрачным почтением. В огне, сожравшем мокрую ткань за мгновение, он видел простой инструмент. Размашисто осенив себя крестным знамением он прогудел в бороду:

— Свят, свят, свят… Воистину бесовская снасть. С такой и на медведя в одиночку сподручно. Плюнешь ему в харю таким гостинцем — шкура враз обуглится, и дух вон.

Повернувшись к Кулибину, кузнец уже не улыбался. В его взгляде читалось мужское понимание: правила игры изменились. Уличная стычка с такой «игрушкой» в руках была не столь страшна. Степан, чьи кулаки помнили немало драк, нутром чуял — эта вещь может качнуть чашу весов.

Не говоря ни слова, Кулибин подошел к стене. Носок тяжелого сапога вмял последние тлеющие ошметки рогожи в мокрый каменный пол. Дым иссяк.

Вернувшись к верстаку, механик поднял трость. Легкий щелчок — и наконечник скрыл смертоносную начинку, вернув предмету вид безобидного джентльменского аксессуара. Замерев над верстаком, он отсутствующим взглядом буравил эбеновую поверхность, поглаживая ее загрубевшим пальцем. В этом слиянии дерева и стали виделся триумф инженерной мысли, груз ответственности.

«Как же так вывернулось? — мысль билась тяжелая, неотвязная. — Затевали потеху. А выковали… Что? Не понятно. И ведь не дернул никто за руку, не остановил. Напротив, гнал идею, как коней на переправе: поршень мощнее, пружину злее, сопло хитрее. Будто не сам чертил, а кто-то незримый водил рукой по бумаге: „Делай, Иван, делай. Пригодится“».