Мой взгляд упал на разложенные на столике инструменты. Щипцы, игла, нож и хирургическая пила. На шарнире последней отчетливо проступало рыжее пятно ржавчины. Обыкновенной, тривиальной ржавчины, от вида которой захотелось разнести здесь всё к чертовой матери.

Подлекарь равнодушно сполоснул руки в тазу, словно прачка после стирки, и потянулся за бинтом. Ткань выглядела относительно приемлемо, хотя по меркам двадцать первого века место ей было в мусорном ведре.

Я потребовал кипятком обмыть инструменты. Добавил еще пачку ассигнаций. Они только пожали плечами и выполнили мою прихоть.

Ивана аккуратно перевернули на бок. Из его груди не вырвалось ни звука.

Обработка ран шла быстро и на удивление споро. Медики слаженно промыли огнестрел, осмотрели рубленую рану, наложили зажимы и перетянули ткани. Эта профессиональная сноровка могла бы успокоить, не замечай я антисанитарного состояния их инструментов. Главной задачей местного персонала было банально заткнуть течь, чтобы не пачкать казенный пол.

Настоящий же кошмар поджидал нас впереди.

Остановить кровотечение — половина дела. Грязь, заражение, сепсис и лихорадка приходят позже, забирая жизни тихо и методично.

— Глубоко вошло, — пробормотал старший врач себе под нос.

Иван лежал неподвижно, с наглухо перевязанным боком. Грудь вздымалась часто и мелко, а лицо приобрело пугающий восковой оттенок, который безошибочно маркирует приближение смерти в любую эпоху.

Беверлей.

Только он сможет помочь. Я и сам мог бы попытаться, но лучше уж профессионал сделает свою работу. Ваня немного потерпит, он сильный. Беверлей требовался прямо сейчас. Его золотые руки были единственным билетом Ивана на выживание. Местные коновалы и мои деньги могли лишь купить отсрочку, но никак не спасение.

Склонившись над неподвижным телохранителем, я вдруг осознал, как ничтожны стали все эти интриги.

— Держись, брат, — едва слышно выдохнул я.

Выпрямившись, я направился к выходу. Требовалось срочно поднять на уши весь город: найти курьера, лошадей, перевернуть Москву вверх дном, но вытащить шотландца сюда.

Однако на втором шаге мой путь преградил мундир.

Дверной проем заслонил полицейский надзиратель. Или как он там называется в этом веке? Гладкое и невыразительное лицо источало скуку.

Чиновник вежливым жестом приподнял шапку.

— Ваше благородие, извольте задержаться.

— С дороги, — бросил я. — У меня человек при смерти.

— Прекрасно вижу-с, — невозмутимо парировал он. — Оттого и прошу дать показания.

— Позже.

— Никак нет-с.

Он даже не изменил интонации, просто перекрыл выход плечом, давая понять, что вежливая часть беседы окончена.