Ответом было прерывистое дыхание.

Замерзшая Москва слилась в сплошное мельтешение вывесок и случайных прохожих. Мужик гнал как умалишенный, игнорируя площадные проклятия на перекрестках.

Удача улыбнулась неожиданно быстро. Поймав подсказку какого-то встречного, экипаж громыхая влетел во двор, едва не посадив пристяжную лошадь на круп.

Больница Приказа общественного призрения. За таким помпезным фасадом скрывалась функция местной больницы.

Едва створка распахнулась, в лицо ударило больничным смрадом. Воздух представлял собой термоядерный коктейль из застарелой крови, гноя, мочи и лекарских зелий. Здесь привыкли резать и ампутировать.

Дверной служитель недовольно скривился при виде залитой кровью шубы, однако кликнул подмогу. Выскочивший круглоглазый подлекарь в заляпанном фартуке притащил с собой еще двоих сподручных.

— Тяжелый, — процедил медик, мазнув по Ивану профессиональным взглядом. — Тащите внутрь.

Приемная выглядела еще хуже, чем пахла. У стены тихо завывала баба с перевязанной щекой, в углу надрывно выкашливал легкие какой-то дед, а за ширмой кто-то монотонно скулил. Бурые, заскорузлые ткани от перевязки валялись прямо на полу рядом с тазами розовой воды, никого не смущая.

Сгрузив Ивана на подобие стола, я смог оценить масштаб катастрофы. Дела обстояли из рук вон скверно. Огнестрел в боку осложнялся глубоким вторым ранением, внешний вид которого заставил бы выругаться даже бывалого мясника.

Вскоре явился старший врач. Вопреки ожиданиям, это был абсолютно вменяемый, трезвый мужчина средних лет. Впрочем, его профессиональная нормальность пугала. Вымотанное лицо выдавало в нем человека, который давно очерствел к чужим страданиям. Окинув бесстрастным взглядом окровавленного Ивана, эскулап вынес вердикт.

В его голове уже прошла сортировка, он оценил статус пациента: простолюдин с кровопотерей и тяжелыми ранениями. Следовательно, возиться нет смысла. Парень отправляется к себе подобным, где ему повезет дожить до перевязки или тихо скончаться в углу.

— В черную палату, — безэмоционально бросил врач. — Там глянем.

У меня появилось желание переломать ему челюсть. Ужас в том, что эскулап не был садистом, просто он следовал механизму больничной системы, где ресурсы тратятся лишь на перспективных или состоятельных пациентов. Остальных складируют подальше от «чистых», позволяя природе взять свое.

Бросив взгляд в открытый коридор, я оценил прелести пресловутой общей палаты. Койки вперемешку с лежаками из гниющей соломы прямо на полу. В миске с мутной водой плавала сомнительной чистоты тряпка. Один бедолага в горячке звал мать, пока другому обрабатывали гнойную культю откровенно грязными тканями.