Элен опустила хрусталь на столик с осторожностью, не показывая предательскую дрожь в пальцах. План, хитроумное алиби, искусно выведенные из зала Григорий с друзьями — все напрасно. Пока ноги еще держали, оставался единственный выход: доиграть партию до конца.

Коленкур наблюдал за ней без наглости или торжествующего прищура. Его взгляд источал обволакивающее участие, перед которым люди обычно ломаются и начинают откровенничать. Француз переиграл ее, подменил бокалы, и при этом сохранил лицо ангела-хранителя.

— Вы побледнели, сударыня, — негромко заметил маркиз. — Духота утомляет?

— Отнюдь.

Голос предательски дрогнул. Пока это еще списывалось на усталость. Попытка сделать глубокий вдох обернулась катастрофой. Желудок скрутило так сильно, что Элен едва не сложилась пополам. Удержаться на ногах помогла лишь вбитая с детства привычка прятать боль. На глазах у стервятников, готовых завтра же разнести сплетни по всем гостиным Петербурга, даме дозволялось многое, кроме беспомощности.

Григорий… Успел ли Лодыгин спровоцировать ссору? Увел ли за собой Толстого с Воронцовым? Или они по-прежнему здесь, в двух шагах, и прямо сейчас становятся свидетелями ее агонии? Она сама вылепила этот капкан. Вложила в рот дураку нужные слова, лишив его возможности отступить. Запустила процесс ради того, чтобы убрать мужчин подальше от умирающего француза.

Вместо француза теперь умирала она.

Горькая ирония вызывала приступ истерического смеха, который тут же захлебнулся подкатившей тошнотой. Элен уставилась на затейливый узор пола. Только не сейчас. Только не у всех на виду. Продержаться еще несколько минут.

— Присядьте, — голос посла звучал повелительно.

— Я в порядке.

— Несомненно. Именно поэтому стул вам сейчас необходим.

Коленкур не позволял себе лишних прикосновений. Сделав едва уловимый шаг вперед, он одной интонацией мгновенно расчистил пространство. Словно по волшебству материализовалось кресло, отшатнулись лишние собеседники, подоспел вышколенный лакей. Дипломат дирижировал ситуацией так же виртуозно, как вел светскую беседу.

Француз разгадал ее замысел, нанес ответный удар, а теперь великодушно исполнял роль спасителя на глазах у высшего света.

Элен опустилась в кресло. Сопротивление стало бессмысленным: откажись она, и подкосившиеся ноги выдали бы ее.

Отрава действовала. Огонь в горле перешел в непрекращающиеся волны желудочных спазмов. Организм бунтовал, отказываясь подчиняться разуму. С каждым новым приступом вязкой боли держать лицо становилось все невыносимее.

Если Коленкур способен играючи руководить даже попыткой своего убийства, значит, масштаб его фигуры она недооценила.