Коленкур был растерян, он подошел ближе.

— Позволите?

— Разумеется.

Он аккуратно взял изделие и повернул к свету. Сперва скользнул взглядом по блестящей ряби поверхности. Стоило чуть сместить руку, как из золотого хаоса плавно выплыл профиль Жозефины, бриллианты стали ее глазами. Еще один неуловимый поворот — императрица исчезла, и явился Бонапарт. Быстро он схватил суть.

Он меня удивил своей догадливостью. Я искал в его лице хоть малейший отблеск запрятанных эмоций, но как-то не ладилось.

— Любопытно, — произнес он наконец. — При прямом взгляде уловить суть практически невозможно.

— Такова задумка, — кивнул я. — Первый взгляд должен зацепить внимание. Разгадка приходит позже.

Посол вновь медленно повернул вещицу.

— Вы намеренно развели их по разным сторонам.

— Вместе они начали бы конфликтовать, мешая восприятию.

— Значит, идея поочередного появления родилась сразу?

— Лепить две миниатюры рядом, выдавая это за глубокую мысль, слишком банально. Здесь же выстроена иная логика: одно лицо, затем другое. Между ними пролегает время. Я думаю, текущее положение дел именно так и выглядит, если смотреть на все это философски.

Коленкур оторвал взгляд от золота и посмотрел прямо на меня.

— А вы философ, мастер.

Я не смог уловить интонации. То ли вопрос, то ли утверждение.

— В любой хорошей работе заложено суждение мастера, — парировал я. — Пускай внешне все выглядит как обычная, аккуратная пайка золота.

Француз тихо усмехнулся.

— Бонапарт вышел жестче, — заметил он, переводя разговор.

— На парадных портретах лица всегда облагораживают, — отозвался я, будто защищал свою работу. — Монархам эта лесть особенно вредна. Красивый классический профиль меня не интересовал. Требовался живой человек.

— И вы видите императора именно таким?

— Я вижу ум. Этого у него не отнять.

Спорить Коленкур не стал. Снова начал вращать изделие, изучая детали с удвоенным вниманием.

— А нижний ярус? — он указал пальцем на основание. — Фигуры служат для чего-то?

Ага, так я и сказал тебе какую фигуру сдвинуть.

— Ритм, фиксация взгляда.

Сказанное было почти правдой.

Коленкур вернул изделие в футляр. Эту деталь я мысленно зафиксировал. Не спихнул обратно со скучающим видом, а бережно уложил, признавая ценность завершенного труда. Значит, принято.

Опустившись обратно в кресло, посол дал мне возможность оглядеть кабинет. Здесь чемоданный дух ощущался больше всего. В соседнем кресле дожидалась своего часа тяжелая дорожная шуба. На письменном столе возвышались две внушительные стопки бумаг, стянутые кожаными ремнями. В углу притулился длинный тубус. При всем этом сам хозяин излучал спокойствие.