— Кого тащили? — спросил Толстой.

Связной размазал грязь по щеке.

— Деруа. Баварского генерала. Тяжелый. Лекарь при нем, охрана злая. Вот и спутать немудрено.

Я вспомнил давешний французский хозяйственный двор, где баварец у карты суетился, а ряом мельтешили штабные и жандармы. Теперь этого генерала эвакуировали с той же помпой, что и маршала.

Толстой провел ладонью по лицу.

— Давыдов купился на эскорт.

— Пахомов так и рассудил, — кивнул связной. — Под такие приметы кого угодно подвести можно. Лишь отсутствие лица спасло от пальбы.

Французы наверняка сообразили, что их «важные экипажи» превратились в мишени. Жди теперь смены тактики.

От Фигнера притащился очередной гонец, передавал на словах. То ли бумага закончилась, то ли боялись перехвата.

— Экипажи дробят, — выдохнул он. — От мостов один ушел, от лекарей второй, к садам третий. Жандармы обозных пинками разгоняют заранее. Сменных лошадей растащили, адъютанты разлетаются веером. Александр Самойлович велели передать: Деруа мог быть обманкой. Или просто под руку подвернулся.

Граф сквозь зубы выругался.

— Сам Фигнер где?

— На мостах сидит. На батарейной и у лекарей людей оставил. На запад двоих кинул, третьего не сыскали пока.

Мой палец, поглаживавший саламандру на трости, остановился. На запад ушли только двое, нет ни запасного коня для гонца, ни страховки с фланга. Фигнеровская сеть трещала по швам под напором этого боя.

У штабного стола наступил самый паскудный час, когда информации полно, а толку ноль. Казак божился, что Удино труп у мостов. Пленный француз бормотал про лазарет. Пехотинцы приволокли обозного, травившего байки про маршальскую карету.

Из словесного мусора на стол ложились редкие крупицы правды.

Ближе к сумеркам приволокся последний пахомовский человек, шел пешком. Рукав в клочья, на щеке кровавая борозда от щепы.

— Лесную дорогу накрывают, — доложил он. — Пахомов дает откат к «Аврорам».

Толстой подался вперед:

— Удино мимо них прошел?

— Глухо. Ни лица, ни охраны. Давыдовский Деруа — и всё. Пахомов отводит тройку, люди целы. Ждет отмашки, если цель ушла западнее.

Я перевел взгляд на усадебную дорогу. Граф смотрел туда же.

— Пахомову уходить к «Аврорам», людей беречь, — задумчиво заявил Толстой. — Давыдову продолжать шум у старого тракта.

Связной растворился в сумерках.

Шахматная партия проигрывалась, вся наша красивая схема летела к чертям, если санитарная карета прямо сейчас катила огородами мимо усадьбы.

Конвойные приволокли к Толстому незнакомого вестового, простого казака из обозного охранения. Парень едва стоял на ногах, тараторя без умолку из страха быть перебитым: