Француз помутневшим взглядом уставился на меня, наконец-то без былой спеси. Но и без всякой благодарности. Его жизнь висела на моих перепачканных торфом пальцах, вжимающих мокрую кожу в пробитую рану.

— Терпите, маршал, — бросил я по-французски и сразу перешел на русский: — Пошли потихоньку. Без рывков!

Сквозь боль Удино процедил что-то непонятное.

Как только узел затянулся, француз со свистом втянул воздух. Изуродованные болью губы дрогнули, но он не закричал. Двужильный мужик, из тех, кого картечь крошит в капусту, а они упрямо лезут обратно в седло.

Двинулись дальше.

Стрелок буквально вынюхивал дорогу. Ткнет палкой, перенесет вес, дождется авангарда и только затем укажет место для шага.

С тыла донесся перестук копыт. Сперва звонкий, затем сменился чавканьем — преследователи спешились у кромки болота, рявкнул хриплый голос. Как Пахомов ни старался, часть французской погони все же села нам на хвост. В трясине кавалерия бесполезна, но пеший вольтижер с мушкетом везде опасен.

Идущий слева дозорный растворился в тумане. Вынырнув обратно через десяток ударов сердца, он рубанул двумя пальцами назад и плавно опустил ладонь вниз. Двое или больше. Пешие, идут скрытно.

— Замерли, — одними губами передал я носильщикам. — Не дышать.

Удино тоже всё понял. Переводя лихорадочно блестящие глаза с тумана на меня, он мучительно пытался придумать что-то. Я был готов стукнуть маршала, чтобы тот потерял сознание и не выдал нас ненароком.

И тут впереди приглушенно забубнили голоса.

Говорили вроде бы по-русски. Авангардный стрелок присел, прижав ладонь к земле. Впрочем, после всех этих событий верить родному мату мы не могли, в этом лесу смешались в кровавую кашу и казаки, и заблудившиеся егеря, и поляки в чужих шинелях и лягушатники с русскими пленными. Нарваться на вражеский пикет вполне вероятно.

Звук выстрела в тылу отвлек, справа брызнула щепа, пуля с мясом вырвала кусок коры, осыпав нас трухой. Носильщики инстинктивно вжали головы в плечи.

Я жестом приказал замереть и сдернул винтовку. Распластавшись у самого края гати, я удобно пристроил локоть на толстый корень.

Расклад хуже некуда, видимость нулевая, впереди неизвестность, сзади наседают злые спешенные конники. А рядом жмутся перепуганные носильщики с истекающим кровью Удино.

Линза прицела запотела. Мазнув по ней рукавом, я снова вжался щекой в приклад. В мутном оптическом круге мелькали серые стволы, кочки да размытые силуэты справа. Оптика хороша для чистой работы. В этом проклятом тумане она сужала мир до мутного пятна, где враг растворялся за веткой.