— Сделаю. Только выставить бы лишних глазастых.

— Уже занимаюсь.

Повернувшись к топчущимся поблизости офицерам, Толстой хмуро бросил:

— Господа. Приближаться к раненому только с моего дозволения или по вызову доктора. Желающие помочь излагают показания на бумаге. Возле лекаря не толпиться.

Тон графа сработал, магия его фамилии заставила толпу рассасываться. Штабные недовольно пыхтели, кто-то вытягивал шею напоследок, кто-то истово крестился на окровавленные носилки, однако площадка наконец опустела.

Мы с Толстым перешли под соседний навес. На походном раскладном столе уже покоились какие-то векселя, массивный жезл и срезанные при перевязке куски мундира. На секунду задержав взгляд на Беверлее, я убедился, что доктор успешно мотает новый бандаж, пока помощник аккуратно поит Удино из чашки. Француз жадно глотал, болезненно морщась.

— Григорий, — окликнул граф.

Я подошел к столу.

— Действуем быстро, — бросил он, перебирая бумаги. — Пока Витгенштейну не уйдет официальная бумага, по лагерю пускаем слух: у лекаря лежит важный чин, без фамилий. Имя укажем только в секретном рапорте.

Но секретность уже было поздно разводить. От костров доносились обрывки разговоров, которые долетали даже до нас:

— Братцы, у лекаря-то сам Удино…

— Ага, Саламандра ихнего князя приволок…

— Дышит еще?

— Вроде теплый…

Толстой скрипнул зубами.

— За распускание слухов отправлю воду таскать до утра, — рявкнул он пробегавшему мимо ординарцу. — Передать по всем караулам!

Мы принялись за опись. Я перечислял приметы из ориентировок, примерный возраст, характерный овал лица, посадку глаз, орденские ленты, вензеля герцога Реджо. Наши солдаты изъяснялись рассказывали как кто-то нес носилки, кто-то потрошил карету. Один донец, почесав бороду, выдал, что француз «даже в грязи валялся чисто барин». Толстой хмыкнул и вывел в протоколе строчку: «Опознан по лицу и мундирным знакам, подтверждено показаниями пленных».

Вытирая перепачканные руки о ветошь, я поймал себя на циничной мысли о том, что на пропитанных кровью досках, пожилой человек боролся со смертью. А здесь, на столике, он же превращался в строчки для доклада, в эдакий набор трофеев и орденов. Спасение туши и бюрократия шли рука об руку.

— Укрыть одеялами. Руку не дергать! — донеслось от лекарской телеги.

Удино затих, радоваться было рано, благо любопытных морд вокруг поубавилось.

Хотя солдатское радио у костров продолжало вещать:

— Точно маршал…

— Саламандра взял…

Затыкать им рты поздно, слухи потом заровняют официальными приказами или вытеснят новыми байками. Меня грызло совершенно другое.