Толстой опустился на складной стул напротив.

— Место действия, состав, потери.

— Судьба Фигнера и Пахомова неизвестна.

— Неизвестна. Так и пиши.

Я пододвинул лист. Вводная часть далась легко: дата, координаты, карета, бумаги, раненый пленный, сдача британцу. Но на слове «перехват» рука дрогнула. Перед глазами встала костровая байка про одинокого героя на дороге.

Вывел набело: «Перехват выполнен силами Отряда по заранее подготовленному плану, основанном на наблюдении за врагом».

Толстой, заглянув через плечо, поморщился:

— Пиши кто конкретно?

Зачеркнув фразу, я начал дробить общую победу на куски. Фигнер — засек движение, взял бумаги, увел преследователей. Пахомов — расставил стрелков, прикрывал отход у амбара, сковал лягушатников. Иван — демонтаж баллонов, уничтожение «Авроры», эвакуация ключевых узлов. Мои стрелки — штурм кареты, транспортировка раненого, прикрытие на гати. Донцы — встреча, опознание, огневой заслон на правом фланге.

Там, где я не помнил фамилий, оставалось пустое место. Граф ставил на полях аккуратную птичку: «Уточним».

На Мишке я запнулся. Для костра и пацанов у телеги он так и останется Мишкой, весело скалившимся над мудреным названием «Авроры». В документе требовался официоз. Отыскав в штабном списке «Михаил, стрелок», я скрипя зубами и вывел: «стрелок Михаил, погиб у кареты; тело оставлено на месте боя вследствие преследования противника».

Перечитав написанное, я едва не сломал ручку. Выхолощенная аккуратность этих слов бесила. Наш парень гниет в сырой траве, а я подбираю формулировки, чтобы штабным крысам было комфортно это читать. В прошлой жизни я крыл матом заказчиков, требовавших «добавить души» в стандартную гравировку на портсигаре. В 1812-м действовало обратное правило: любые эмоции превращались в дешевое вранье, надо вычистить всё человеческое.

Толстой, тонко уловив мою заминку, пододвинул чистый лист.

— Когда вытащим тело, дополним рапорт.

Слово «когда» радовало, я зацепился за него и продолжил писать.

Хуже всего давались незавершенные линии.

Фигнер: «после отвода преследования сведений к часу составления нет».

Пахомов: «оставался в арьергарде; дальнейшее неизвестно».

Я пялился на эти строчки. У мертвого хотя бы есть финал, точка в конце пути. Здесь же зияла пустота.

— Работай, Григорий Пантелеевич, — мягко подтолкнул граф.

Мы сработались почти без слов. Граф указывал пальцем на лишнее, я вымарывал и сокращал. «Умелое отвлечение» превратилось просто в «отвлечение». «Тяжелейшее движение через болото» усохло до «отхода через заболоченную полосу». Костровая сказка теряла романтический жир.