В этот момент внутреннее напряжение наконец отпустило. Мои люди вернулись. Наше оружие не досталось французам. Да, день выдался паскудным, потери никуда не делись, но худшего сценария мы избежали.

— Спасибо, — выдохнул я.

Пахомов скупо кивнул:

— Был приказ не отдать, командир.

— Новый приказ: бегом к Беверлею, руку сшить.

Спорить Пахомов умел виртуозно, но только когда это шло на пользу делу. Он покорно побрел к лазарету.

Вернувшись к столу, я вписал в рапорт напротив его фамилии: «вывел арьергард, пневматика сохранена от захвата». Самая важная строчка за сегодня вышла самой канцелярской.

За следующие четверо суток лагерь вошел в привычную монотонную колею. Беверлей умудрился удержать Удино на этом свете. Маршала знатно лихорадило, плечо приходилось постоянно чистить и перевязывать, жестко фиксируя руку валиками. Британец спал урывками.

Французские пленные мотали на ус. Их держали поодаль, но утаить кипяток, чистые простыни и постоянную беготню лекаря было невозможно. Тот самый капитан, опознавший маршала, однажды встал у обочины, глядя, как помощник несет стопку вываренного полотна. Стянул с головы треуголку, постоял секунду и надел обратно.

Разговаривать с ним я не стал. Одного этого жеста достаточно. Позже, попав на обмен, эти пленные разнесут по своим штабам весть: русские не дикари. Они взяли главнокомандующего, перевязали, обеспечили уход и охрану, вместо того чтобы посадить в клетку на потеху толпе. Информационная война — штука тонкая.

Вечером прибыл курьер. Сумка заляпана грязью, сургучные печати потрескались от тряски. Толстой вскрывал пакет в нашем с Беверлеем присутствии.

Директива по Удино гласила: этапировать вглубь Империи под усиленным конвоем, соблюдая медицинские предписания. Часть Отряда выделить для сопровождения до передачи следующей инстанции. Остальных оставить при корпусе Витгенштейна для пополнения, ремонта и восстановления.

Вторая депеша касалась лично меня и Отряда. Нам надлежало немедленно выдвигаться к главным силам. От меня требовали отчет о боевом применении «Аврор» и пневматики, захвате главнокомандующего и мерах секретности. Беверлею разрешалось отбыть только после того, как он лично сдаст маршала назначенному Витгенштейном врачу. Британец подошел к делу с педантичностью маньяка, заставил сменщика трижды перепеленать плечо на раненном французском солдате, проверил узлы и лишь потом скрепя сердце подмахнул документ.

— Я бы подержал его здесь еще пару дней, — мрачно бросил он.

Толстой аккуратно свернул документ.

— Здесь ему находиться опасно.