Услышав шаги, он приоткрыл глаза.

— Яков Петрович, — негромко позвал Беверлей.

Генерал дернулся приподняться. Доктор вжал его плечо в настил.

Кульнев перевел взгляд на меня.

— Ваш эскулап опять мной командует, — еле слышно выдавил он.

Я сдерживая радость рассматривал вояку. Беверлей влил ему в рот воды из ложки.

— Покой, — бросил хирург мне. — Перевязка по часам. Бульон.

Этого краткого мига хватило мне для того чтобы увериться что этот человек в этой истории будет жить. И кто знает каких еще делов натворит. Уж с его-то неуёмностью, сложно что-либо предсказать.

Мы вышли на воздух. У обочин ждали сотни раненых.

Часть наших стрелков ушла с курьерами, часть охраняла ящики. Лукьян и Антипка таскали воду и разгружали фуры. Молодой Якунчиков работал без остановки, Антипка терся рядом, зыркая по сторонам.

Пока я рассматривал это небольшое подворье, потянуло дымом, такое было не внове. Война без пожаров редко бывает, поэтому были у нас «пожарные», которые споро решали проблему. За избами истошно заголосила баба и кто-то заорал про ребенка внутри.

Лукьян сорвался с места, схватил у колодца мокрую ряднину, накинул на голову и вошел в огонь. Двое солдат сунулись следом, но быстро отшатнулись. Они принялись поливать косяк из ведер.

Жахнула прогоревшая балка. Лукьян вывалился из дверей. На руках — завернутый в мокрые тряпки кулек. Ступив за порог, он передал девчонку солдатам и упал на колени. Хватал ртом воздух рывками. Антипка заверещал.

Я подошел и опустился рядом. Рванул ему воротник рубахи.

— Голову ниже. Воду сюда.

Беверлей швырнул Лукьяну на лицо мокрую тряпку и потянулся к пуговицам его кафтана.

Лукьян перехватил руку хирурга.

— Дымом взяло… пройдет.

Движение слабое, да и пальцы дрожат. В этот момент влез Антипка. Отшвырнул руку доктора, закрыв Лукьяна собой.

— Не трожь!

Лукьян вцепился в рукав наставника.

— Уйди… жив я.

Антипка подхватил Лукьяна под руку. Тот шел тяжело, прикрывая ладонью распоротую рубаху.

К вечеру пожар залили. Лукьян валялся на сене, его верный пес Антипка сидел у колеса санитарной повозки, вцепившись в его кафтан.

На следующее утро заявился Толстой, который развернул свою канцелярию возле меня. Одного писаря посадили у колеса санитарной повозки, второго — на пустой сухарный ящик, третьего пристроили у бочки. Бумаги придавили камнями. Писарям приходилось поминутно смахивать рукавом дорожную грязь с листов. Курьеры со сменными лошадьми ждали поодаль.

Я вычитывал черновики, сводки: раненые, подводы, забитые обозами тракты, точки с водой, французские разъезды. Писарь монотонно читал вслух, я сверял, Толстой чиркал кому какой пакет.