Да уж, жуткая история. Даже Фигнер не стал ломать момент очередным вопросом. Мне вообще стало паршиво от того, что я ковыряюсь в чужой семейной драме, пусть даже ради дела. Существуют границы, переступать которые банально стыдно.

Толстой сбавил тон:

— А дальше?

— Дальше — дом. Врачи. Батюшка. Антипка. Пять суток кряду.

— И пять суток непрерывного ора, — хрипло добавил дед.

— Чьего? — уточнил Федор Иванович.

— Барина. Моего. Да и всех прочих.

Лукьян впервые позволил себе подобие улыбки.

— Отец намеревался оставить меня при себе.

— Это логично, — заметил я.

Он перевел взгляд на меня:

— Именно.

Александр Самойлович явно хочет он вытрясти из парня все: имена, пароли, явки, цвет пуговиц на мундире каждого встречного. И будет абсолютно прав. Каким бы кристально честным ни вернулся пленник, вражеская агентура могла использовать его втемную. Лукьян, кажется, это прекрасно понимал.

— Я составлю подробный рапорт, — заверил он, взглянув на Фигнера. — Имена, кто за кем стоял, кому платили. Где не уверен — поставлю пометку.

— Добро, — отрезал Фигнер.

Антипка волком уставился на Александра Самойловича:

— Добро ему. Барчук с дороги ног не чует, а его тут как французского лазутчика крутят.

— Антипка.

— Молчу уж.

— Нет, уже сболтнул лишнего, — осадил его Толстой.

Старик демонстративно отвернулся к выходу. Фигнер позволил себе мимолетную ухмылку.

Я задал вопрос, который зудел у меня с самой первой минуты:

— Какого лешего вы вообще поперлись обратно? После плена, после всего этого цирка, после слез отца?

Лукьян вновь глянул на меня с еле сдерживаемым недовольством, но быстро опустил глаза.

— Дома меня обложили заботой. Чересчур. Шушукались по углам, пялились в спину, крестились тайком. Батюшка и светился от счастья, и бесился от бессилия. Я его прекрасно понимаю. Но в родных стенах я превратился в живого мертвеца.

Антипка судорожно стиснул кулаки.

— А здесь, значит, иначе? — хмыкнул я.

Юноша чуть дернул подбородком, все еще опустив глаза.

— Здесь работа. Марш. Устав. Подчиненные, которым нужен командир.

Сказано было буднично. Обрести ребенка заново и отпустить его на верную смерть через пять дней… Не от широты душевной, а от осознания, что держать человека в золотой клетке — значит похоронить его вторично, теперь уже заживо.

Снаружи продолжал жить своей жизнью лагерь: конское фырканье у коновязи, ленивая перебранка кашеваров, звяканье котелков. А в полумраке палатки переминался с ноги на ногу натуральный мертвец, по которому в столице давно отслужили панихиду. Мозг отказывался переваривать этот абсурд.

Первым стряхнул оцепенение Толстой. Эмоции эмоциями, а службу никто не отменял.