Антипка не преминул вставить свои пять копеек:

— С костяной рукоятью тесак-то. Я сам лезвие правил и в путь благословил.

Лукьян не стал осаживать старика и продолжил:

— За минуту до взрыва я перевязывал раненого. Отдал ему платок, а ножом сунул разрезать амуницию. В кровавой каше потом никто разбираться не стал. Опознали по вещам. Письмом сообщили о смерти, как потом выяснилось.

Доклад звучал так, словно зачитывали казенную реляцию. Перед глазами нарисовалась картинка, в которой Якунчикову-старшему вручают страшную бумагу. Тело изуродовано, опознано по вещам, подписи свидетелей прилагаются. Чужого клинка в чужой мертвой руке вполне достаточно, чтобы оформить тебе официальный билет на тот свет.

— Кто вас удерживал? — спросил Толстой.

— Сперва османские регулярные части. Следом обозники. Позже перекупил один делец в провинциальном городишке. Надеялись содрать хороший куш.

— Французы мелькали? — прищурился Фигнер.

— Никак нет.

Фигнер принял ответ благосклонно. Для него плен был личной трагедией офицера и что самое важное, это мутный канал, через который к человеку могли прилипнуть чужие интересы.

— Каким ветром занесло обратно? — поинтересовался Толстой.

Скользнув взглядом по Антипке, Лукьян снова повернулся к нам:

— Один грек взялся переправить меня через границу за приличную сумму. Врал на каждом шагу, однако пару раз и вправду вытащил с того света. До сих пор не пойму, чего в нем было больше, корысти или порядочности.

— Имя?

— Николо.

— До столицы добирались вместе с ним? — продолжал копать Фигнер.

— Нет. Только до наших. Дальше передавали по инстанциям.

— Батюшка был извещен о вашем визите?

— Нет.

Антипка демонстративно уставился в пол. Самая тяжелая часть истории явно была впереди. Перехватив поудобнее трость, я спросил:

— И как вас встретили дома?

Пауза затянулась.

— На порог не пустили, — наконец произнес Лукьян. — Завернули прямо у ворот.

— Охрана?

— Свои же, дворовые. Сперва не признали. А когда признали — едва не поседели от ужаса. Побежали за отцом.

Голос парня оставался монотонным. Я хорошо помнил старшего Якунчикова. Этот старик управлял огромным хозяйством, не позволяя себе раскисать на публике. Свое горе он переживал глубоко внутри, отчего оно становилось тяжелее. По крайней мере, я так понял со слов его дочери. Представляю, каково ему было увидеть у своих ворот ожившего покойника.

— Поверил сразу? — подался вперед Фигнер.

— Отнюдь.

Антипка резко вскинул голову:

— Да барин-то…

— Тихо, — оборвал его Лукьян, и старик послушно сник.

— Батюшка спустились во двор, — продолжил юноша. — Встали поодаль. И давай экзаменовать. Заставили прочесть колыбельную, что мне в младенчестве нянька пела. Выспросили кличку моего первого коня. Потребовали вспомнить, куда матушка прятала мои испорченные прописи, уберегая от отцовского гнева. Только выслушав ответы, вышли навстречу.