Адъютант завел нас с Толстым в боковую комнатуху, заставленную столами. На одном громоздились карты, другой был отдан под письменные принадлежности, сургуч, шнуры, печати. У окна, спиной к свету, стоял молодой поджарый офицер в темном мундире. Черкнув короткую пометку на полях какого-то документа, он повернулся.

— Граф Толстой?

— Так точно, Иван Иванович.

Фамилия «Дибич» показалась смутно знакомой, я с усилием, но вспомнил несколько интересных деталей. Будущий Забалканский фельдмаршал, исторические портреты, сухие абзацы из энциклопедий… На меня смотрел живой штабист, которому позарез требовалось отправить почту. Наполеон еще только стягивал войска к границам, а эти люди уже деловито проводили расчеты.

— Григорий Пантелеевич, — подал голос Толстой. — При моем Отряде. Мастер по тонкому металлу.

Дибич скользнул по мне оценивающим взглядом, изучил лицо, задержался на свертке с инструментом, перевел глаза обратно на графа.

— Благодарю за скорость, беда с виду плевая, но мне нужен точный ответ: восстановим старую печать или запускаем в ход запасную?

— Покажите старый оттиск, — попросил я.

Дибич жестом отправил писаря к папкам, тот выложил на стол лист с красными сургучными нашлепками, а рядом пристроил саму виновницу торжества — затертая деревянная рукоять, латунная матрица и уродливая намотка из медной проволоки на стыке. Руки бы оторвать таким помощникам. Поломка — полбеды, а вот торопливый «ремонт» всегда выходит боком.

Штабной коротко обрисовал ситуацию, матрицей штампуют срочные пакеты, глаз у принимающих на постах замылен именно на этот рисунок. Введем запасную, придется рассылать курьеров с предупреждениями. Кто-то примет новые вводные, а кто-то из дежурных упрется рогом и задержит пакет до выяснения, он уверен в этом.

Говорил Дибич по-деловому раскладывая последствия по полочкам. Смазанный край на сургуче для него превращался в потерянные на дороге часы.

— Выходит, моя задача — просто спасти оттиск, — подытожил я, опираясь на трость.

— Именно.

— Дайте взглянуть.

Писарь дернулся было подать печать голой рукой, но я уже разворачивал свой инструмент. Бросив на стол лоскут мягкой кожи, велел:

— Сюда кладите.

Взяв латунь через подкладку, я поднес ее к свету. Толстой встал чуть позади. Его присутствие работало как щит от лишних советов.

Сначала — оттиски. Самый ранний радовал глаз четкостью: ровный ободок, герб, читаемые буквы. Следующий уже поплыл с одного края. А последний был в виде грязной кляксы, низ герба начисто сожрало. Прими курьер такой пакет где-нибудь в сумерках у костра — допрос с пристрастием гарантирован. Устав пишется кровью, бдительность на постах еще никто не отменял.