Толстой следил за процессом не отрываясь. Я все больше убеждаюсь, что он сейчас просто отвлекается от горьких дум.

— Почему деревяшкой? — бросил он вполголоса. — Железкой же сподручнее.

— Быстрее. Да, — отозвался я. — Только потом замучаешься объяснять происхождение свежих царапин на гербе. Сургуч мягче дерева, дерево мягче латуни. Элементарно.

Граф чуть заметно улыбнулся.

Вооружившись лупой, я полез высматривать причину кляксы внизу герба. Так и есть: старый воск въелся в рельеф. Обозный мастер явно ковырнул тут ножом, резанув со всей пролетарской ненавистью и вывернув наружу микроскопический заусенец. При штамповке этот задир цеплял сургуч, утаскивая его за собой. Отсюда и комок.

— Жить будет, — хмыкнул я. — Заусенец подняли, благо металл не сняли. Сейчас загладим.

В дело пошла гладилка — стальной полированный стержень, похожий на тупой резец. Отличная штука, чтобы аккуратно вдавливать замятый край обратно на место. Уперев локти в стол и поймав нужный угол, я в несколько проходов с нажимом прогладил ободок. Проверил в лупу. Повторил.

Поймав взгляд Толстого, я усмехнулся про себя. Вчера же граф гонял меня по премудростям ношения портупеи и жесткого воротника, а сейчас с явным интересом наблюдал за моей личной «строевой».

— Всегда считал, что ювелир — это про красивульки, — буркнул Толстой.

— Красивульки — это финал. Предварительно мы выгребаем кучу дерьма, о котором заказчику знать не полагается.

— В армии так же.

— Вот и терплю твой мундир.

Граф хохотнул.

Выровняв кромку, я переключился на посадку. Вычистил из паза застарелую пыль пополам с сургучом, прикинул латунь по месту. Сверившись с оригиналом, нашел правильное положение верха герба. Раньше матрица гуляла, и писарь ставил штамп как бог на душу положит.

— Надо добыть кусок латуни. — Вслух заявил я, разговаривая сам с собой. — От старой застежки, накладки, без разницы. Шириной с ноготь.

Оказалось в этот момент зашел Дибич, который все расслышал, он сразу скомандовал в коридор.

— Зачем? — поинтересовался он уже после.

— Сделаю обойму вокруг посадочного места. Опояшет дерево, не даст матрице заваливаться набок. И накину маленький упор на саму деревяшку под большой палец. Писарь будет шлепать печать правильной стороной.

Штабной напрягся:

— Оттиск не пострадает?

— На бумаге останется только герб. Упор только для пальца.

Застежку от какого-то футляра притащили споро. Отрезав нужную полосу, я выгнул ее на обухе ножа по форме рукояти. Села грубовато. Прошелся надфилем по краям, сгладил фаски. В своей мастерской я бы запаял это дело намертво, но в походных условиях требовалась модульная конструкция: прочно, но с возможностью разборки.