Толстой переписал мой черновик нормальным канцелярским языком.

Натягивая перчатки, Давыдов обернулся у двери:

— Если Яков Петрович спросит, с чего вдруг Саламандра так озаботился тылами, что врать?

— Скажи, уезжаю. И до одури боюсь, что без меня вы тут всё пустите под откос.

Давыдов искренне усмехнулся.

— В это поверят.

— На то и расчет.

Он скрылся в коридоре. Толстой чуть задержался.

— Темнишь ты, Гриша.

— Есть такое.

— Угроза Кульневу серьезнее, чем ты озвучил?

Я покрутил в пальцах набалдашник трости, нащупывая грань, за которую нельзя было заступать.

— Я бы и не заикался, будь это по другому.

Граф не стал тянуть из меня жилы.

— Оформлю всё так, что никто твоей паники не заметит. Но Фигнер тебе плешь проест, если прознает, что ты утаил источник.

— Переживу.

Толстой вышел раздавать команды. В конторе остался только Беверлей. Стоял, не делая вида, что увлечен бумагами. Я прекрасно знал этот взгляд: так врач смотрит на пациента, который только что соврал про симптомы, и ждет, пока тот сломается.

— Вы выдали им не всё, — констатировал он.

— Не всё.

— Мне добавите?

Вот она, неизбежная ложь во спасение. Скажи я правду про будущее — он бы счел меня сумасшедшим. Ему нужен был мотив, а не мои душевные терзания.

— Добавлю, — сказал я. — Есть точные данные: французы открыли на Кульнева персональную охоту. Хотят подловить на преследовании и накрыть огнем на сложном рельефе. Переправа, узкий яр. Об источнике даже не спрашивай.

Беверлей аж рот приоткрыл.

— Насколько доверяете этим сведениям?

— Настолько, что оставляю тебя здесь, а не тащу с собой на юг.

Когда Беверлей уже выходил, я окликнул доктора:

— Услышишь про мост, переправу или засаду — рви с места. Даже если донесение будет кривым.

— Понял.

Тон у него был настолько будничным, что меня немного отпустило. Это бывает, когда затягиваешь страховочный узел, кто его знает, выдержит ли, но ты сделал всё, что мог.

Спустя десять минут на пороге вырос Фигнер. Зашел стремительно, даже не глянув на разложенные карты. По его сжатым челюстям легко читалось: сарафанное радио сработало. Кто-то уже донес, что Саламандра едет на юг.

— Садись, Александр Самойлович, — кивнул я на стул. — Будем отбирать людей.

— Выезжаете лично, — констатировал он.

— Лично.

— Бросаете север.

Сказано было без эмоций, но упрек так звенел. Фигнер уже принюхался к северной линии, дороги, слухи, французские разъезды, Кульнев… А теперь я сдергивал его с готовой диспозиции и швырял в неизвестность.

— Север остается на Толстом, Давыдове и Беверлее с сегоняшними новоприбывшими людьми. А ты нужен мне у Багратиона.