— Физиономия у доктора была такая, что я решил «начать издалека», — хмыкнул Толстой.

— И правильно сделали, — кивнул Беверлей.

Давыдов открыл было рот для колкости, но покосился на телеги и промолчал. Есть черта, за которую даже гусары не лезут.

— Подошел я к нему, — продолжил Толстой, — и спрашиваю: кого грузим?

Беверлей тяжело поднял голову от огня.

— А я ответил: этих — прямо сейчас. Вон тех — только после обработки. Тронете тяжелых без моей команды — прирежу скальпелем. Кто остается с ними, тот остается. Точка.

— На что я резонно заметил, — Толстой посмотрел в кружку, — что доктор решает, кого везти. А я решаю, как выжить.

И люди начали работать. Беверлей сортировал живое мясо, Толстой расставлял стрелков и носильщиков. Неплохо проявил себя Лукьян, отбирал самых крепких для переноски. Пахомов и Давыдов готовились в любую секунду защититься от атаки.

Я влил в себя остатки пива. Вкус дрянь.

От крайней телеги отчаянно замахали окровавленной тряпкой. Беверлей тяжело поднялся, хрустнув коленями, и ушел в темноту.

Пока шотландец штопал мясо у крайней телеги, слово взял Муравьев-Апостол. Он рассказывал про стертые в кровь руки и скользкие древки носилок.

Пестель что-то писал в темноте, черкая в замусоленной тетрадке. Педантичный штабист считал минуты и подводы.

— Перегрузка обоза превысила расчетное время на сорок минут, — констатировал Пестель, не отрывая взгляда от записей.

Муравьев-Апостол криво усмехнулся, баюкая перебинтованную кисть. Штабная арифметика не учитывала простого факта, обезумевший от боли человек не лежит смирно по команде, он цепляется за рукав, умоляет прикончить на месте, а потом истошно визжит, требуя его не бросать. Люди у костра помрачнели, перед глазами у каждого стояли те самые вцепившиеся в шинели пальцы.

Мне было морально тяжело смотреть на этих людей. Я мог быть с ними, но не был.

Толстой допил кислое пиво и продолжил рассказывать.

Французские разъезды прочесывали дорогу к переправе, а по их следам в любую минуту могли выйти охотники, наткнувшиеся на первую разбитую телегу. У Беверлея на руках тяжелые неходячие. У казаков — загнанные в мыло лошади, у машины — перегруженная тяга и лопнувшая рама. Переть напролом сквозь мюратовскую кавалерию не решались.

Именно тогда Толстой приказал располовинить конвой. Одной части надо было превратиться в наживку для французов, другой — вытащить недорезанных хирургом счастливчиков.

— Тут-то и началась моя блистательная карьера при соломе, — хмыкнул Давыдов. — Впервые командовал обозом, где воины дисциплинированнее моих гусар. Лежат тихо, приказы не обсуждают, воды не клянчат.