— Солома, почитай, и жалованья не требует, — буркнул из темноты казак.

— Хорошие подчиненные, Денис Васильевич, — поддержал немудреную шутку Толстой.

Фальшивый обоз сбили на скорую руку. Казаки натолкали в пустые телеги грязную солому, обломки носилок, пустые ящики и рваное тряпье. Сверху набросили серые солдатские шинели, подперев их жердями для объема. А из-под тряпья живописно торчал сапог.

— Чей башмак? — прищурился Давыдов.

— Антипкин, — хором сдали хозяина казаки.

Антипка завозился у котелка.

— Я его во временное пользование выделил. Для военной хитрости.

— Сапог справный, — оценил гусар. — Француз на такой клюнет, да.

— Французу по боку с кого обувку снимать, живого или мертвого, — огрызнулся Антип. — Потому слезная просьба вернуть имущество.

Мужики вновь заржали, а Антипка, сохраняя серьезность, поплелся поправлять носок сапога, раз уж тот отправился служить Отечеству отдельно от владельца.

Погрузкой настоящих раненных руководил Лукьян. Сорвав с носильщиков лишнюю амуницию, он разбил людей на пары. Здоровых бугаев поставил к тяжелым, ловких — к полостным, чтобы не сдвинули повязки на кочках. Двоих отправил держать колеса, остальным всучил рычаги для прохождения грязи. Юноша командовал так, что спорить никому в голову не приходило.

Муравьев-Апостол кивнул на свою перемотанную руку.

— Гренадер в меня вцепился мертвой хваткой. Доктор потом поинтересовался, под чью саблю я успел сунуться. Сказал ему — под спасаемого.

— Гренадера загрузили за четыре минуты, — сверился с тетрадью Пестель.

Хуже всего пришлось у подводы с развороченной осью. Раненый с раздробленным бедром, зажатым в деревянные лубки, лежал в луже собственного пота. Молодой обозный уставился на кровавое месиво и заблеял, что покойника до утра тащить нет смысла.

Лукьян подошел тогда к парню, сгреб его за грудки и ткнул носом прямо в край окровавленной шинели. Вопрос отпал сам собой. Носилки пошли как надо, Антипка открыл было рот для комментария, но наткнулся на взгляд Лукьяна и уткнулся в котелок.

Давыдов усмехнулся в усы. Перехватив левой рукой свое правое запястье, он многозначительно потряс сжатым кулаком на уровне пояса.

— Вот такой хват у нашего Лукьяна! — гусар весело подмигнул. — Вы на лицо его безусое не смотрите. Лукьян у нас калач тертый! Вцепится — с мясом не оторвешь. С таким, с позволения сказать, несгибаемым стержнем хоть на французскую батарею, хоть к полковничьей жене под подол!

Юноша, и без того чувствовавший себя не в своей тарелке, вспыхнул маковым цветом. Он судорожно закашлялся, не зная, куда девать глаза под грубый гогот сидящих у костра.