— Все три держат одну меру.

Фёдоров глядел молча, и карандаш в пальцах его стоял. Потом начертил на пыли верстака установочную базу — давно известную на чертеже, но теперь связанную с упором, операцией и одной приёмочной мерой.

— На чертеже база одна, — сказал он. — А в выделке всякий ведёт от своего. Значит, держать её надо не словом: упором, операцией и калибром. — И была в голосе его та усталая весёлость, что приходит, когда разрозненное вдруг складывается на ладони. — Теоретик чертит, мастер делает, приёмщик меряет. Порознь бы мы это в один порядок не свели.

Тогда и Хабаров отдал своё. Рассказал, как в Туле связал отмеченную плавку, одинаковый режим закалки и отпуска, обе стороны пробки и заранее принятые затворы — так, чтобы коробки сходились не по одной удачной руке, а по записанному порядку. Дегтярёв не перебивал и потирал большим пальцем по ладони, словно уже щупал тот тульский затвор. Фёдоров тянулся за карандашом.

Тут бы и порадоваться, да счёт уже клал рядом другую гирю. Свели — три: на одном верстаке, с простым упором и тем же затвором. Чтобы то же сошлось на десятках тысяч, без Дегтярёва у каждого станка, вся выделка должна была держать записанный ими порядок. Одно приспособление стену не валило. Но теперь их было трое на одну эту стену — и оттого она, не сдвинувшись ни на волос, словно стала ниже.

Под вечер, когда в мастерской прибавили огня и работа пошла к концу, Фёдоров отложил карандаш и чертёж и заговорил о другом — о том, что и в прошлый раз обронил напоследок, тише прочего, будто про себя. Винтовку эту, говорил он, чертя пальцем в воздухе, если облегчить да дать магазин ёмче, можно довести до оружия иного склада: среднего меж винтовкой, что бьёт по выстрелу, и пулемётом, что прикован к станку, — лёгкого, ручного, чтоб солдат носил его на плече и поливал очередью с рук. Говорил как о замысле далёком, к которому только подбирается; ни имени готового, ни железа у той мысли ещё не было.

Дегтярёв прикидывал в воздухе вес и хват: где ляжет ладонь, где придётся упор, как держать, чтоб очередь не уводило вверх и вразброс. «Тяжела выйдет, — обронил он. — А облегчишь — затрясёт. Тут середину искать». Фёдоров кивнул быстро, обрадованно — мастер договорил то, обо что он сам спотыкался. А Хабаров считал про себя — подачу, темп, отвод, отдачу, что рвёт механизм; и счёт его шёл заодно с их руками и чертежами.

А холодная половина головы вела меж тем свой счёт, какого он не сказал вслух и не скажет.

Оружие, которое солдат держит сам и носит на плече, до Митрофана уже не дойдёт. «Не ко времени» осталось звенеть, как звенело.