Он взял одну из двух отложенных коробок, ту, что ушла на полволоса, повертел.

— Вот о чём на бумаге годами спорят. Теперь это можно показать не доводом, а числом.

Хабаров молчал. Теперь вся партия лежала в журнале целиком: деталь до огня, режим и калибр после. Открытия не было. Был порядок, который можно повторить.

Фёдоров положил коробку в общий ряд.

— Это надо показать. Не здесь. Словом я вас сюда уже привёз — теперь повезу сам.

— Куда?

— В Петроград. На Литейный.

Дегтярёв у горна не обернулся. Только сгрёб угли поплотнее, чтоб не тратили жар впустую.

— Я при сборке останусь, — сказал он в огонь. — В коридоры мне нечего. Там язык нужен, а у меня он не оттуда растёт.

— Метод и твой, Василий Алексеевич, — сказал Хабаров.

— Метод пущай едет, — Дегтярёв качнул головой. — Я при руках.

Хабаров собрал часы, закрыл журнал. Два ряда остались на полотне — двенадцать годных из первой двадцатки и восемнадцать из второй. С собой он взял журнал.

* * *

Литейный встретил серым светом и водой, схваченной у берега тонким льдом.

Главное артиллерийское управление сидело тяжело, в камне, и камень этот был холоднее уличного. По лестницам несли бумаги; на площадках сходились и расходились генеральские шинели. В Туле такая была одна, а здесь это были будни. Он шёл за Фёдоровым на полшага сзади, как положено подпоручику за полковником, и считал двери.

Его счёт здесь был не к месту. Он мерил мир в волос и в градус; тут мерили иначе, и он это почувствовал ещё в приёмной, по тому, как адъютант, не подняв глаз, сказал Фёдорову «доложу» — и доложил, и вышел, и сказал «просят», и всё это заняло ровно столько, сколько занимает у занятого человека.

Кабинет был просторен и пуст той пустотой, какая бывает у людей, не держащих на столе лишнего. На стене висела карта.

Хозяин кабинета стоял к ней лицом, когда они вошли, и обернулся не сразу. Генерал-лейтенант, крепко сложенный, с тяжёлой головой, густыми усами и крепким, в одну линию, лбом; глаза смотрели прямо и быстро, как смотрят на чертёж, отыскивая, где соврано. Он скользнул по Фёдорову, скользнул по Хабарову, и подпоручик понял, что его уже измерили и где-то положили — в какой-то свой ряд, по какому-то своему калибру.

— Владимир Григорьевич, — сказал генерал Фёдорову. — Это он?

— Он, ваше превосходительство. Хабаров, военный приёмщик, Тула.

— Тула. — Маниковский сказал это так, будто на слове «Тула» у него была своя зарубка. — Подпоручик, вы у меня в управлении не первый из Тулы за месяц. Только прочие ехали жаловаться. Вы зачем?

— Меня привезли, ваше превосходительство. Я не просился.